Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

дороги. В этом зеленом море Анна угадывала, выхватывая глазом, звездочки зверобоя, высокие царственные султаны иван-чая, сиреневые макушки матрешки. Короткими теплыми ночами, возвращаясь с Гордеем с вечерок домой, удивлялась той стремительности, с какой над селом поднимается рассвет — только-только застрекочут цикады, а уже и петуху кричать время приспело. И ловила себя на мысли, доставляющей ей некоторое душевное смущение: она никогда не была ранее так счастлива, как под этим высоким небом, где все ее страхи напрочь забылись в тот самый миг, как только увидела Гордея. И даже сестра, далекая и недосягаемая, с тех пор как они с ней расстались в Москве, стала в ее снах отдаляться, взмахом руки прося более о ней не тревожиться.

Ближние к Драгоценке покосы делили обществом между семьями по количеству скота, а на дальних каждый мог косить, сколько рук хватит. Туда, на дальнюю заимку, запасать сено для своих многочисленных овец и коров на лютую и снежную зиму Василий Егорович отправил работников за неделю до начала страды — инвентарь наладить-приготовить, заимку отремонтировать. А на первый день покоса, обязательно праздничный, снарядил Гордея. Уже провожая со двора коляску с уложенной в нее снедью, вдруг, словно молодец в танце, хозяин всем телом крутанулся к Анне:

— А не желает ли Анюта края наши посмотреть? Ох, и красиво там! А рыбы в реке — хоть ведром черпай. И медок свежий есть… Пасека там у меня стоит… А-а-а? Как думаешь? Да поезжай, девонька! Пола-а-комишься… И Гордею, признаюсь по секрету, догляд не помешает, чтобы от хозяйства не сбежал с удочкой на бережку посидеть вместо косьбы…

Гордей, уже взявший в руки вожжи, замер, словно боясь поворотом головы нарушить что-то невесомо-хрупкое, что вызвали к жизни слова отца. Анна неожиданно для себя легко и весело согласилась с Василием Егоровичем, сама не заметив, как оказалась в коляске рядом с Гордеем, забыв спросить разрешение матери, стоявшей тут же, близехонько.

— Анна! — окликнула та уже сидевшую в тарантасе дочь. И устыдившись то ли своего громкого голоса, то ли своих мыслей, через паузу делано-строго добавила:

— Будь осторожна.

Но не удержалась и уже вслед отъезжающему тарантасу тонко прокричала:

— Не долго! Слышишь!?

Лошадка аккуратная, подбористая легко и весело несла повозку на высоком ходу, картинно встряхивая сбившейся на одну сторону гривой. Коляска словно плыла по едва заметной в разнотравье дороге, намеченной нечастыми ездоками по нагорью. Гордей сидел молча, словно онемел, лишь время от времени искоса поглядывал на Анну, всякий раз этим вызывая у нее смех. И ничего страшного и тяжелого не могло быть более нигде и никогда во всем белом свете. Да и сам мир под высоким небом, казалось, теперь весь состоял только из этого забрызганного цветами многотравья и легко плывущей по нему коляски с Анной и Гордеем. Не выдержав восторга, девушка раскинула руки навстречу простору и закричала громко, в голос, в то же время словно прислушиваясь сама к себе:

— Господи! Всемилостивый! Пошли, Господи, счастья! Счастья для всех! Для все-е-ех…

И словно это ее обращение к Богу разом все переменило, вызвав всеобщий ответный восторг — и ход лошадки, перешедшей с рыси в галоп, и пение птиц, доселе почти неслышное, одиночное, рассыпалось многочисленными колокольцами над головой, и стрекот кузнечиков, слившийся в единый мощный хор. Сидевший каменным идолом Гордей вскочил на ноги и с иступленным гиканьем закрутил над головой вожжами, подгоняя и без того несшуюся стрелой лошадку. Мчались и кричали до тех пор, пока тарантас одним колесом не наскочил на камень, глухо ударивший по колесу и заставивший Гордея плюхнуться на сидушку, а лошадку сбавить ход, однако ничуть не умалив этим общего восторга и веселости.

Дорога пошла в лоб горы, и Гордей, пользуясь этой заминкой, вложив Анне в руки вожжи, соскочил с повозки. Вбежав в самую гущу разнотравья, он что-то споро в ней искал и нагнал лошадку, одолевавшую высоту, уже на последних шагах. Кинув на колени Анны ворох огромных, с чайное блюдце ромашек, Гордей впервые взглянул на нее открытым долгим взглядом и, забирая из рук поводья, задержал ее ладони в своих.

— Я боялась, что ты не вернешься… Горка кончается… А вдруг понесет… Ты вовремя… — раскраснелась под его взглядом Анна.

— А я завсегда буду вовремя… — ей в тон, ничуть не разочаровав, тотчас отозвался тот.

К заимке подкатили на рысях. Гордей на ходу ловко соскочил с тарантаса, передавая вожжи вышедшему навстречу им босому старику в холщовой длинной рубахе и в таких же портах. Длинная белая борода, отросшие волосы по плечи делали старика невозможно похожим на фотографию графа Толстого, и лишь его грязные босые ноги никак не давали завершить возникший в воображении Анны облик.

— Ждали вас, ждали… — заговорил тот, ласково оглядывая Анну, словно давно ее знал и теперь доволен тем, что вновь встретил. — Но вы в саму пору — и каша, Маланья кликала, как раз поспела, с дороги-то больно хорошо, и медок свежий, вчера вынул малость, как знал, для барышни… А я, барышня, Савелий… Надолго ли? На день только завтрашний? И то радость нам…

Поручив Савелию разгружать тарантас, Гордей повел Анну к заимке, где под широким навесом за длинным столом сидели мужики, которые степенно поднялись им навстречу. От печи, сложенной тут же, под навесом, спеленав пузатый чугунок широким полотенцем, легко ступая, словно тяжесть не имела для нее значения, к столу спешила дородная женщина с непокрытой по казачьей привычке головой. Глухо стукнула дном чугунка на обильно испачканную сажей подставку, занимавшую середину стола, смахнула полотенцем ближний к ней край лавки и певуче пригласила:

— Подсаживайтесь… Милости просим…

— Спаси Бог, Маланья! — неожиданно степенно отозвался Гордей, первой усаживая Анну и поочередно здороваясь с мужиками. Дождавшись, когда все устроится, Маланья принялась споро раскладывать половником пшеничную кашу с маслом по деревянным глубоким мискам, расписанным, но кое-где выщербленным по краю. Работники молча передавали их друг другу, не возобновляя разговора, прерванного появлением хозяйского сына, при этом с нескрываемым интересом поглядывая на Анну.

Бочонок кваса с солодом и сушеной свеклой — особенный, ядреный, пироги с рыбой, соленое сало с розовыми полосками мяса, краюха хлеба, вареные яйца, свежие огурцы, зеленый лук — все это картинно и щедро было разложено на широких досках стола, выскобленных добела ножом, и все заботливо подвинуто Маланьей ближе к Гордею с Анной. Затянувшееся молчание не прервало и появление Савелия, справившегося с разгрузкой тарантаса. Перекрестившись и заняв место во главе стола, старик