Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
– Для тебя, что ли, исландской школы не нашлось? Должна же ты ходить в какую-нибудь исландскую школу!
– Нет. Я единственный оставшийся в Европе исландский ребенок.
Мы дошли до дверей; казалось, из-за злости запах ее духов стал сильнее и лился на меня из ее взлохмаченных волос и груди, которая больше не скрывалась под шелком, а только под телесного цвета военным бельем: у халата развязался пояс, и его полы свисали с боков, словно театральные кулисы, окаймляющие сцену великой трагедии.
– Чушь собачья! Не надо мне тут лапшу на уши вешать! Вон! Ишь, сует нос в чужую личную жизнь! Я сказала, вон!
– Портфель, – пропищала я.
– А? Где он? – завопила она, словно разъяренная учительница.
Вместо ответа я проскочила в коридор, добежала до дивана и забрала свой школьный рюкзак – кожаную торбу, которую мальчишки называли «Германия» и которая действительно напоминала ее по форме.
Но едва я вышла в коридор, в дверь позвонили. Учительница поспешно спрятала свою злость, завязав ее поясом халата на бантик, метнулась к зеркалу в середине коридора и в мгновение ока преобразилась из человека в проститутку. Я пробралась мимо нее с шуршанием, потому что школьная торба чиркала по ворсистым обоям. Школьный звонок позвонил во второй раз, и женщина пошла за мной, улыбнулась мне холодной улыбкой, а потом открыла дверь и сказала:
– Guten Tag[105].
На пороге стоял молодой Offizier с пузцом, в холодно-зеленой форме. Его усы слегка пошевелились, когда он посмотрел на меня, думая: «Кто это: а) Дочь веселой женщины? б) Самая младшая представительница древнейшей профессии? в) Тот, кто до меня лежал в постели?» Я прошмыгнула мимо его раздумий и взлетела вверх по лестнице, твердо решив впредь не ошибаться
звонком.
45
«Дания»
1940Однако по пути наверх к Аннели приоткрылась дверь на следующем этаже, в другой класс. Почтенная пожилая дама с желтоватой кожей и седыми волосами, расчесанными на прямой пробор, придававший ей сходство с бабушкой Георгией, спросила меня, не могу ли я оказать ей услугу: сходить в магазин вот с этими деньгами и купить на них улиток с корицей. Ей так сильно хочется улиток с корицей. Она так сильно подчеркнула это слово: улитки с корицей – словно хотела выпечь их у себя во рту. Она произнесла эти слова так аппетитно, что мне вдруг тоже нестерпимо захотелось улитку с корицей.
Старушка не выглядела немощной, а свое нежелание спускаться в магазин объяснила тем, что боится выходить в «Германию». С точки зрения этой мягкоголосой вежливой дамы, оккупация распространялась только до ее порога, на который она выставила свою ногу в хорошей туфле.
Она считала, что за ее порогом еще сохранилось что-то, что можно было назвать «Данией». В общем, она была права: я увидела, что пол был ровным, как поле, а над столами – полный штиль; маленький датский флажок на серебряном флагштоке возле большого черного телефонного аппарата висел не шевелясь. В сущности эта «страна» была не лишена сходства с той, которую датчане смастерили потом и назвали «Леголанд», а она родилась из их глубокой внутренней потребности создать себе вечную родину детства, Lille Danmark[106], которую никто не оккупирует и не отберет у них. (Вот вам еще тема исследования для фрейдистов: почему все самое великое, чем обладают датчане, так мало по размеру: Леголанд, Русалочка, Гадкий утенок и т. д.).
В глубине квартиры послышалась знакомая мелодия: Stemnings-melodi[107]; ее иногда играла нам бабушка, а еще пела наша Эльса Сигфуссдоттир, она была частой гостьей на банкетах в посольстве, а также выступала в «Морском» в Скагене, как и тетя Лоне. Эльса была суперзвездой в те годы в Копенгагене, а со звездностью все так же, как с любовью: чего больше всего жаждешь, то первым и утратишь.
Я сбегала в булочную за улитками с корицей и незамеченной вернулась в дом номер шесть, прокралась мимо квартиры на первом этаже, а потом меня впустили в квартиру на втором. И только тогда я сообразила, что старушка втихаря напилась. Она показывала мне свои пластинки – слишком долго, говорила об «Эльсе Сигфусс» – слишком долго (когда выяснила, что я исландка), потом показала мне свои запасы, которые в основном нанесли в дом ее сестры, потому что сама она не выходила за границу-порог с самого дня оккупации, семь месяцев тому назад. В основном это были консервы, мешки картошки, мыло, сыр, колбаса, но также и книги, и журналы, и море ликеров. Сейчас я понимаю, что это была очень даже неплохая оккупация.
– Пойми, мне опасно для жизни выходить из дому. Я такая импульсивная. Я же сразу наброшусь с сумочкой на немецкого солдата, и тогда сидеть мне к вечеру в холодной камере. Однажды я была в Королевском театре и громко сказала «Нет!» прямо посреди представления. У меня это просто само вырвалось.
В ней говорил ликерный хмель? По крайней мере, этому верилось с трудом: ведь это была крайне опрятная женщина, которая зашнуровывала домашнюю обувь, каждый предмет мебели, мимо которого проходила, поглаживала двумя пальцами и поправляла вязаное покрывало на спинке дивана.
Она провела меня в кухню и предложила улитку с корицей – только половинку, несмотря на то, что я купила семь штук. Это нашло свое объяснение чуть позже, когда она сказала, что родом из Ютландии[108]. Но она была мила и говорила на копенгагенском датском языке, который переняла от мужа. Он был корабельный инженер и недавно погиб в торговой поездке в Польше, под Гданьском.
– Пойми, бывают бомбы, которые разрывают людей в такие мелкие кусочки, что они вообще исчезают с лица земли. В таком случае, наверно, правильнее говорить, что эти люди не «погибли», а «исчезли». Соединились с Богом.
– А бывают такие бомбы, которыми можно взорвать войну? – спросила я с набитым ртом.
Она, полагая, что у нее сидит малолетний рассыльный, подняла обжигающую чашку с чаем в честь своих великих сентенций. Руки у нее слегка тряслись, она сложила губы охлаждающей трубочкой, чтобы не обжечься, поднося их к дымящемуся краю чашки. Но мои слова не дали чашке и губам встретиться. Она ненадолго замерла и вытаращила умные, но проликеренные глаза, поставила чашку снова на блюдце с громким фарфорово-датским, почти королевско-фарфоровым звоном.
– Бомбы, чтобы взорвать войну?
– Да… Можно сделать такое… оружие мира… пушки мира?
– Ну надо же? И что это, по-твоему, было бы за оружие?
Она думала, что этим вопросом дала себе возможность сделать глоток в тишине, но не успела донести чашку