Соболезнуем вашей утрате - Джесси Энн Фоули

— Эй! — Фиолетовые прожилки, испещрявшие лицо отца, от злости налились кровью. — Не смей так обращаться с матерью!

Люк, не обращая внимания, двинулся дальше. Остальные последовали за ним в столовую, но остановились в дверях, не зная, что делать. Он плюхнулся на деревянную скамью, с грохотом швырнул тарелку на стол и снял фольгу.

— Сейчас же отдай! — кипя сдерживаемым гневом, потребовала мама. — Я же сказала — это для Нока!

— Ма!.. — умоляюще проговорил тот. Да что с ней такое? Всегда любой ценой избегала конфликтов, а теперь вдруг готова сцепиться с пьяным в стельку Люком. Разве не поняла до сих пор, что его в таких случаях лучше вообще не трогать? — Я не голоден. Пусть ест.

— Слышишь? — Люк снова оскалился в отвратительной пародии на улыбку. — Он не против.

Наклонившись над тарелкой, он зачерпнул пасту прямо рукой и отправил себе в рот.

— Ну все, хватит! — сорвалась на крик мама.

Нок не слышал от нее такого со смерти Патрика — даже когда в «Охотниках» эксперт по игрушкам восемнадцатого века до неприличия низко оценил одну куклу. В каком-то смысле это было даже неплохо — значит, пылкий нрав женщины, вырастившей восемь детей, до сих пор при ней, спрятанный где-то глубоко. Перегнувшись через стол, она выхватила тарелку у Люка из-под рук. Тот вскочил на ноги, все еще жуя; спагетти свисали у него изо рта, словно чьи-то кишки. Действуя так же точно и безжалостно, развернулся и дернул обратно. Нок с отцом застыли, глядя, как миниатюрная Джуди, все еще в своей лиловой юбке для воскресной службы, и пьяный здоровяк Люк, со слегка оплывшим от выпивки пузцом, но все еще бугрящимися на плечах мышцами, борются за тарелку пасты «болоньезе». Секунда все тянулась и тянулась, потом он вдруг схватил маму за плечо, сжав большим пальцем ключицу, и отшвырнул прочь со всей жестокостью и пренебрежением, на которые только была способна темная сторона брата. Та отлетела назад, тарелка следом за ней. Перевернувшись, она ударилась о твердую древесину пола и раскололась пополам. Выцветшие обои с цветами забрызгало соусом, словно кровью. Сверху на тарелку с глухим болезненным звуком упала Джуди.

— Мама!

Нок бросился к ней, шлепая коленями по холодным спагетти. Та силилась вдохнуть. Из Люка будто выпустили весь воздух, гнев, лишившись своего источника, моментально ушел. Брат вдруг словно съежился, выглядя маленьким и жалким. Ужаснувшись тому, что наделал, он, кажется, почти протрезвел.

— Ма… — прошептал он.

Она хватала ртом воздух, барахтаясь, словно пойманная рыба. Ноги месили красную жижу, руки молотили по полу, мясной соус застывал в волосах. Если бы это не было так ужасно и унизительно, то выглядело бы почти смешно. Наконец дыхание начало восстанавливаться, за первым жадным глотком воздуха последовал второй. Мама затихла, слегка постанывая, лежа щекой на мокром полу.

— О господи, ма, я не хотел!

Люк упал на колени с другой стороны и простерся на полу, лицом к лицу с матерью.

— Пожалуйста, мам! Я не хотел!

— Убирайся, — негромко проговорил отец, вставая между женой и сыном. — Ты здесь больше не живешь. Забирай свои вещи и вон из дома.

— Мама! — просил Люк, никого, кроме нее, не видя.

— Вон! — проревел отец.

— Нок… — Брат поднял глаза, не вставая с пола. Голос звучал так же умоляюще, как тогда, на крыше, в ночь, когда был сделан снимок. — Скажи им…

— Что сказать?! — Сам себя ненавидя за это, Нок заплакал.

— Не ввязывай его! — рявкнул отец. — Что бы там ни было, я не стану слушать!

— Пап… — проговорил Нок.

— Нет! — Тот поднял дрожащую руку, отгораживаясь. — Пусть убирается отсюда к черту!

— Простите меня, — прошептал Люк, медленно поднимаясь на ноги. Его джинсы и футболка спереди были измазаны красным, будто он только что совершил жестокое убийство. — Простите…

Он обвел все вокруг диким взглядом — отца, Нока, сжавшуюся на полу, тихо дышавшую маму, — в три огромных прыжка выскочил в кухню и пнул дверь так, что отлетела верхняя петля.

— Простите! — взвыл Люк. В его голосе было столько горя и муки, что Нока, которому казалось, будто он знает кое-что о боли, буквально ошеломила эта темная бездна. — Простите!!!

Согнувшись пополам, брат ринулся наружу, сшиб и вторую петлю, так что дверь загромыхала по веранде, выбежал в освещенный с улицы двор и исчез в проулке.

Форма: очертания трехмерного объекта, который можно рассмотреть с разных сторон

Назавтра началась неделя экзаменов — по два ежедневно четыре мучительных дня подряд, как будто школьной администрации нравилось продолжать эту пытку как можно дольше. Утро выдалось чудесным, на небе ни облачка, однако Нок плелся в школу с ватной головой, думая обо всяких ужасах. Он почти всю ночь не спал, прислушиваясь, наполовину с надеждой, наполовину со страхом, не раздадутся ли на лестнице неверные шаги Люка. Когда провалился, сам не заметил. И никаких сновидений, как обычно. Когда спустился утром, Джуди хлопотала на кухне как ни в чем не бывало, только, наклоняясь или поворачиваясь, каждый раз морщилась от боли.

— Мам, ты в порядке? — спросил Нок, доставая ей из шкафчика коробку овсяных хлопьев.

— Да, все нормально, милый, — ответила та, стараясь не дышать глубоко, взяла коробку и осторожно повернулась к плите. — Просто неудобно спала сегодня, на руке.

— Мам, ты серьезно?! Ты же знаешь, что я был при том, что случилось!

Та, избегая взгляда сына, отвернулась и принялась сыпать хлопья в кастрюлю. Потом проговорила тихо:

— Я не хочу сделать еще хуже.

— Тебе больно?

— Все будет хорошо. И, пожалуйста, не говори Аннмари и другим сестрам. — Налив воды и включив горелку, мама вдруг закрыла лицо руками. — Нельзя, чтобы стало еще хуже!

— Ладно, мам. Ладно… — Нок подошел обнять ее, но едва прикоснулся, как она вскрикнула от боли и отступила назад.

— Прошу тебя! Если спросят, просто скажи, что я споткнулась о резинового жирафа Эдалин.

Нок согласился без малейших колебаний. Он так привык покрывать Люка, что это даже уже не казалось враньем.

Только влившись в поток учеников, двигающийся через главный вход школы перед первым экзаменом, Нок вспомнил, что даже не открывал учебник. Впрочем, сейчас это казалось наименьшей из проблем. Как обычно, прошел через раздевалку, однако остаток пути до кабинета испанского пришлось проделать бегом — сеньора Перес придерживалась политики не пускать опоздавших,