Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
У меня остались всего лишь несколько недель, две коробки «Пэлл
Мэлла», один ноутбук, одна граната – и никогда мне не жилось лучше.
2
Feu de сologne
2009Граната – старое яйцо из гнезда Гитлера, которое перепало мне в последнюю мировую войну и с тех пор всюду сопровождало меня в плавании по житейскому морю, во всех моих браках, в горе и в гадости. Сейчас было бы в самый раз применить ее, – да только чека сломалась много лет назад в неудачный день в моей жизни. Конечно, это не очень приятная смерть: когда в твоих объятиях разражается огненная буря и тебе отрывает голову. И вдобавок после стольких лет я привязалась к моей ненаглядной лимонке. Будет обидно, если мои внуки не сподобятся увидеть ее: в виде наследства в серебряной чаше.
Meine geliebte Handgranate[6] прекрасна в своей обманчивости, хорошо ложится в руку и холодит вспотевшую ладонь железной скорлупой, наполненной умиротворением. В оружии интересно как раз это: хотя оно порой невыносимо для тех, на кого направлено, своим владельцам оно дарит покой. Однажды, много городов тому назад, я умудрилась забыть это «яйцо, в котором заключена моя жизнь», в такси и не смогла успокоиться, пока не получила его обратно после бесконечных безумных переговоров с таксопарком. Таксист стоял на крыльце, весьма сконфуженный, щурил свой мозг и спрашивал:
– Это ведь старинная граната?
– Нет, это ювелирное изделие. Яйца Фаберже знаешь?
Во всяком случае, я долго держала ее в шкатулке с украшениями. «Что это?» – спросил Байринг с Западных фьордов однажды по дороге в зал с колоннами. «Это духи такие: Feu de Cologne». «Ну?» – переспросил моряк. Мужчины хороши, если их использовать по назначению, но вот мозговитостью не отлича-
ются.
А уж по вечерам, когда хулиганы так и норовят увязаться за тобой до самого дома, знать, что у тебя в сумочке лежит граната, – совсем хорошо.
Сейчас она у меня на ночном столике, а может, среди грязного белья; я высиживаю немецкое железное яйцо, я – послевоенная наседка, ждущая, что из него вылупится огонь. Нашей стране это не помешает: она сейчас стала совсем без мозгов, при полном отсутствии насилия. Им всем будет полезно лишиться окон и стен в доме, услышать, как горит живьем их ребенок, увидеть, как стреляют в спину их возлюбленным. Мне всегда было тяжело общаться с людьми, которым не приходилось перешагивать через мертвые тела.
Может, она взорвется, если я кину ее на пол? Мне кто-то когда-то говорил: «Гранаты любят каменные полы». Да, было бы клево: исчезнуть с громким «Бум!», и чтобы клочки меня потом засыпали пыль и обломки. Но перед тем, как я взорвусь, мне хотелось бы вспомнить свою жизнь.
3
Г-н Бьёрнссон
1929Я родилась осенью 1929 года в железном сарае на Исафьорде. Тогда мне присобачили это странное имя: Хербьёрг Марья, которое было мне не к лицу, а самому себе и подавно. В нем смешались язычество и христианство, подобно воде и маслу; эти две сестры внутри меня до сих пор спорят.
Мама хотела назвать меня в честь своей матери – Вербьёрг, но та слышать об этом не желала: «Ну и куда ребенку с таким именем? В рыбачий поселок, что ли?» По ее словам, жизнь рыбаков была «чистый ад», и она бранила свою мать за то, что та назвала ее именем, заставляющим вспоминать о рыболовных вершах. Сама бабушка Вербьёрг выходила в море 17 сезонов, на Бьяртнэйар[7] и Оддбьяртнскер[8] зимой, весной и осенью, «в самую наимерзопакостнейшую погоду, которую только выдумали в морском аду, а на суше порой бывало еще гаже!»
Однако отец в своем письме на Исафьорд предложил заменить «Вербьёрг» на «Хербьёрг», а мама все-таки не настолько ненавидела его, чтоб пренебречь этой идеей. А сама бы я лучше выбрала для себя имя прабабушки по материнской линии, великой Блоумэй Эфемии Бергсвейнсдоттир с Бьяртнэй. Она была единственной женщиной за всю историю Исландии с таким именем, и лишь в двадцатом веке у нее появились две тезки, но она к тому времени уже полвека как была в могиле. Одна из этих тезок была ткачиха, ткала гобелены и жила далеко в сараюшке на Хетлисхейди. А другая Блоумэй ушла от нас в молодом возрасте, однако по-прежнему живет на самом крайнем хуторе на Склоне Сознания и является мне порой на грани сна и яви. Из всех островов в Брейдафьорде мне очень долго нравился остров Блоумэй – Цветочный остров, хотя его до сих пор не открыли.
На самом деле людям надо давать имена как при рождении, так и перед смертью. Пусть мы сами выберем себе, какое имя будет произнесено во время наших похорон и потом целую вечность будет начертано на могиле. Я так и вижу перед собой: «Блоумэй Хансдоттир (1929–2009)».
В те времена никто не носил двойные имена, но маме – умнице и красавице – перед моим рождением было видение: ей явилась ее крестная в горной ложбине на той стороне фьорда, и сидела там на скальном уступе, и в ней было примерно 120 метров роста. Поэтому ее имя прибавили к моему – и это, разумеется, обеспечило ее покровительство. По крайней мере, я добралась до той вершины жизни, какую представляет собой старость в постели.
Имя «Марья» смягчает суровость «Хербьёрг», – и вряд ли когда-либо вместе поселялись две более несхожие женщины: языческая дева Хербьёрг похерила свою невинность во имя ратных утех[9], а дева Мария отдавала себя лишь Господу.
Мне не дали отчества, оканчивающегося на «-доттир», какое полагалось мне по праву всех исландских женщин; нет, мое должно было заканчиваться на «-сон». Семья моего отца, у которого в роду были сплошные министры да послы, не вылезала из-за границы, а там никто не понимает, что такое отчество – там у всех одни фамилии. Таким образом весь наш род оказался привязан к одному человеку: нам всем пришлось носить отчество дедушки Свейна (который в конце концов стал первым президентом Исландии). Это привело к тому, что больше никто в этой семье не сделал себе имя, и с тех пор министров да президентов в роду уже не было. Дедушка поднялся на самую вершину, а нам, его детям и внукам, было уготовано судьбой топать вниз по склону. Трудно сохранить достоинство, если твой путь все время лежит вниз. Но, разумеется, когда-нибудь дорога окончательно спустится в низину, а оттуда семейство Бьёрнссонов снова отправится в гору.
Домашние на Свепнэйар звали меня Хера, но, когда родители впервые взяли меня в Копенгаген к семье отца, в семилетнем возрасте, кухарка Хелле родом из Ютландии не могла выговорить это имя и стала звать меня Herre либо Den Lille Herre[10]. Дядюшке Пюти (Свейну, брату отца) это показалось чрезвычайно забавным, и он