Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский

– При чем здесь он? – заступался Яков. – Я знаю, мама ему…

– Да чего там! Декадент. Неженка. В наше время писатель должен быть… (Василий)

– Сгнил на Колыме! Повторяю, – на Колыме (Павел).

– Нет, нет и нет! (Николай) Как муж он не мог ей уже соответствовать…

– И не соответствовал стране! (Владимир)

– Истории!.. Эпохе!.. Такой же точно цорес!.. (Неясно кто: вразнобой.)

Тут как загрохотали!..

Внезапно всё померкло, побледнело у меня перед глазами и поехало вверх. Так бывает короткое время, когда выпьешь с непривычки. Стены, стаканы, братья на своих стульях неудержимо возносились, продолжая сидеть и беседовать в осуждение меня и отца, – на манер гобелена с ткаными гостями, музыкантами и танцовщиками. Сам же ты обратным поездом медленно сползаешь под пол, находясь тем не менее всё еще на этом свете, на месте. Постараюсь описать.

Сойдя с автобуса, я брел по обыкновению вверх по Хлебному, к дому № 9, откуда меня изъяли однажды, пятьдесят лет назад, и где, по бывшей прописке, проживали собака и мальчик, едва родившийся у вдовы, с которой мы развелись. То было очередное паломничество на родимое пепелище. Последняя попытка связать концы с концами… Стояла поздняя осень. Падал мокрый снег с дождем и таял, не достигая паперти. Точнее говоря – крупа. Снежинки, по-видимому, не успевали опериться в прозрачные звездные хлопья. Белое крошево мельтешило в воздухе и гасло без пользы. Казалось, снег не падает, а взвивается в вечернее небо, сворачиваясь, как занавес, на фоне темных домов, которые между тем нескончаемо оседали на землю. Воспаленная мостовая горела нефтью, разливаясь в черное море от Арбатских до Никитских ворот, и ровный оползень зданий, сквозь кисейную занавеску, терялся под ногами, в асфальте, обращаясь в яркую грязь.

Вам случалось наблюдать, вероятно, подобную аберрацию где-нибудь в Америке. Дубовая стойка с барменом, белые чашечки кофе цвета негра, красивые аперитивы на стенде, свисающие вниз крантиком, в виде попугая в клетке, делающего себе из гостей интересное зрелище, – взмывают до потолка. Мы же, ночные птицы, периодически опускаемся. Нижняя половина сознания лифтом скользит ввысь, тогда как вторая, верхняя половина, смежным лифтом, – проваливается. Лишь вакханка на эстраде, острым треугольником бедер, с назидательной галочкой в скобках, своевременно поставленной (как рисуют педантичные учительницы в тетрадках), держит вас на прицеле, по центру, не давая ни воспарить, ни упасть. И вы – сидите…

– Писатель! Уборных стен маратель! – доносилось из-за стола.

Плевать на личные выпады. Мне было дороже не упустить братьев из виду, воссевших судебно где-то на потолке, покуда они живы, в принципе, и сосчитываются в убийстве. Что касается кабаре в Америке, снегопада на Хлебном, с еле просвечивающим, изумленным отцом в конце сравнения, то представьте себе для ясности эскалатор в московском глубоководном метро. Сегодня, по приезде, я воспользовался удобствами и, помнится, не без робости отвыкшего от Москвы старожила, ступил на неровную, гофрированную дорожку. Меня потащило вниз…

Навстречу бескровной партией экспонатов подавали по конвейеру, с того света, гостей, в то время как мы погружались в шахту, не вправе размежеваться, ни слиться с параллельным течением, машинально перебирая воздвигавшуюся из недр иерархию высоколобых истуканов с устремленным вперед, настороженно приподнятым профилем, словно только бы не пересечься, не встретиться случайно с нашим темным потоком, медленно и неуклонно препровождаемым под землю. На следующем витке – кто знает? – мы бы могли сквитаться в положении на ленте, но это как-то не входило в понятия. Каждый держался своей ступеньки, сторонясь противоположной реки. Обменяться глазами, жестом приветствия казалось невероятным.

Исключение составляла, возбуждая интерес, какая-то, должно быть, независимая студентка, почти гимназистка, миловидная, мучительно похожая на ту, которую я потерял когда-то из-за красного словца. Но ту и эту Дору нам уже не замкнуть в один круг. Я обознался. Она плыла вверх по конвейеру, к солнцу, на вольный воздух, что не мешало ей поспешно и страстно отдаваться взглядом каждому встречному, сползающему пассивно вниз по трапу, как в объятия, пассажиру, никого не пропуская и отбрасывая прочь, овладев, ради другого, на скорую руку, знакомства, застрахованная на подъеме от сцен ревности, от сплетни, от клеветы, недоступная, торжествующая, возносящаяся в небо без риска, с лицом, процеженным реками смертных, которые с нею уже нигде не сойдутся… Когда бы кто из нас, поверив обольщению, ринулся за минутной возлюбленной бегом по эскалатору, тому всё равно не успеть пробиться в плотине толпы и наверстать упущенное. Да и пробейся – изменница его бы не признала. Меня-то она вообще, смерив, зачеркнула, как пустое место, коротким, оценивающим движением подбородка. И вдруг – кивнула, улыбнулась, призывно зазвенела девичьим запястьем в браслетках какому-то, очевидно едущему следом за мной, превосходному кавалеру. Кто же этот счастливчик? – подумал я и невольно покосился. Позади, на самокатной дорожке, никого не было. А она, перевесившись, кивала сверху, смеялась и махала сумкой моему незримому спутнику. И даже крикнула, что-то вроде: “– Скорее подымайся!.. Встретимся у входа в метро!..” И никто не отозвался…

Я пришел в разум. Всё в новобрачной комнате стояло по местам. И шкаф, и потолок, и широкое застолье. В уши тотчас ударили голоса братьев, как включают передачу. С некоторыми помехами. Опять про меня? про отца? Напрягся. Они скандировали:

– …Такое же дерьмо……. Слабак….. От него все неприятности…… Искусство, видите ли… Художник, от слова “худо”…… Сапожник…… Безбожник…… Сгнил….. Покончил с собой….. Маниакальный случай…… В желтом доме…. Собака….. Врага народа…… Ждет-пождет…….. И правильно его удавили, и правильно……. Иуда…… Утонул…… Какое утонул?.. Самосвалом…… Инфаркт. Чистой воды инфаркт, ручаюсь………

– Прервись на одну секунду! – сказала Дора и наклонилась ко мне, в новом элегантном пальто и с какой-то миниатюрной сумочкой, в перчатках. – Прощай, Крошка Цорес! Я ухожу и не вернусь. Дела́. Береги шкафик. Дослушай эти последние известия. И не ищи меня в бакалее. Я там не работаю…

Ее холодный поцелуй на лбу, как целуют покойника, я пропустил мимо. Был весь внимание:

– ……В тюрьму его…… Ну умер, так и умер…… Одно беспокой….. Выродок…….. Нет, вы знаете, в нем что-то бы…. Нам-то ку….. За мир во всём ми….. Да здра….. До сле….. Как прия…… Ну бросила и бро….. Так быва…… Кто бы мо….. Вы ду…..Пи…… Рэ…….. Ля………… Си……………… До………

Вставал рассвет. Никаких гостей, никакой жены за столом. Дора убежала так же бесповоротно, как – нашлась. Один шкафик торчал в углу, приподнявшись на задние ножки. Да валялся пустой стакан. Вилка из-под рыбы. Окно. Скатерть. Я был сокрушенным, разбитым, заикающимся стариком – в меру злым и в меру добрым. Ни