Мой любовник не смотрит мои сторис - Ксения Шашкова
Наконец я сидела напротив нее – моей красавицы Серафимы. У нее начался новый этап в жизни – она рассталась со своим предыдущим женатым мужчиной, поменяла работу, и новая приносила ей пока только вдохновение и радость. От нее веяло устойчивостью, знанием, «как надо», какой-то спокойной рациональностью. Всем тем, что когда-то было моим, а теперь под влиянием Матвея рассыпалось. Я никак не могла решить, стоит ли мне говорить ей о своей влюбленности. Мне не хотелось, чтобы за спиной у Димы шептались, а она знала его лично, так как мы учились в одном университете.
Она долго говорила о себе и наконец спросила:
– Ну а ты? Расскажи про себя.
Я начала медленно и робко, не чувствуя слов во рту, говорить:
– Мне кажется, я сильно устала от материнства и быта. Меня ничто не радует.
В кафе стало шумно, и Серафима предложила мне подсесть к ней, чтобы она могла меня лучше слышать. Я села рядом. Она такая близкая сейчас и спокойная. А мне так одиноко.
– Ну, рассказывай.
И я сказала, уставившись в пустую кружку от своего рафа:
– А вообще у меня полный треш. Я влюбилась.
– Как это? В кого?
– В одногруппника по учебе. Мы виделись вживую два раза. Он… полный придурок. Сама понимаешь, у него проблемы с границами, раз он общается с замужней женщиной…
– Постой, мне неинтересно про него, – несколько резко сказала она. – А что у тебя с Димой? Что-то сломалось?
Я задумалась. Потом покачала головой:
– Нет, я люблю его. У нас хороший секс. Мы понимаем друг друга. Я не знаю… Я просто влюбилась. И мне очень плохо. Меня мучает вина перед ним.
Я говорила, говорила и говорила. Она долго слушала меня, а потом сказала:
– Я понимаю, что это не мое дело и решать тебе. Но я бы все рассказала Диме. Подумаешь, ты влюбилась – это же совершенно нормально. Раздели с ним это, это же вообще не страшно.
Я воодушевилась:
– Да я и сама об этом думаю весь день. Может, он воспримет это нормально.
– Может, ты расскажешь ему и вся твоя влюбленность сразу сойдет на нет. Так ведь тоже может быть: вы поговорите и поймете, чего не хватало вашим отношениям, – заметила Серафима.
– Может… – чуть менее уверенно сказала я. – Я просто еще думаю о том, что у меня был всего один мужчина. И что мне было бы так интересно заняться сексом с другим человеком. Хотя секс, наверное, всегда одинаковый и вряд ли что-то меня удивит. Вот сколько у тебя было мужчин? Трое?
Серафима на секунду задумалась:
– Четверо.
– Ну и? Я права – секс всегда примерно одинаковый?
– Нет, вообще нет. Секс с разными людьми всегда очень разный, – хитренько усмехнулась Серафима, а потом стала серьезной.
– Давным-давно Дима рассказывал мне о своей фантазии, что я изменяю ему, – вдруг сказала я. – Что, если… что, если он захочет реализовать эту фантазию? Или вдруг он тоже был влюблен в кого-то, но просто не рассказывал мне об этом?
– Всякое может быть.
Серафима сказала, что все это случилось со мной, потому что я стала впадать в депрессию. Мой мозг зацепился за влюбленность, как за спасительный якорь. И если бы я не влюбилась, я бы уже сидела на антидепрессантах.
На прощание она сказала мне:
– Наконец-то я могу посмотреть и твой бразильский сериал.
40
Когда я зашла в вагон метро, оставив Серафиму на станции, я была полна решимости. Я открыла заметки в айфоне и быстро набросала, что скажу Диме. Меня бил озноб.
Дима с Натой испекли шарлотку. Дима выглядел дружелюбным, но уставшим. Обсудили, что завтра будем наряжать елку. Я подошла к нему и сказала: «Дима, у меня к тебе есть очень важный разговор, когда Ната заснет». Теперь я знала: пути назад нет. Он нахмурился: «Ты можешь сказать прямо сейчас?» Я: «Не могу, но решила заранее тебя предупредить».
Когда Ната заснула, я погасила ночник в ее комнате, перечитала еще раз то, что написала, закрыла дверь в детскую и прошла в нашу спальню. Дима лежал в кровати, над ним горела прикроватная люстра.
– Ну? Я тебя слушаю.
Ноги ватные, меня тошнит от волнения. Мир либо схлопнется, либо мы переживем это. Я села на кровать, смотрю на Диму:
– Я люблю тебя и нашу семью, я хочу быть с тобой. Но я влюбилась в другого мужчину.
Он закрывает глаза, открывает рот. Молчание между нами такое оглушительное, что от него сейчас начнет мигать лампочка над изголовьем.
Мы начинаем говорить. Помнит ли он, как я рассказывала ему, что смеялась над шуткой одногруппника? Нет, он не помнит.
Кем он работает? Сколько ему лет? Слала ли ты ему нюдсы? Ты рассказывала ему что-то про наши отношения? Покажи мне его. Почему ты не сказала раньше? Теперь понятно, почему ты была такой рассеянной. О чем можно было переписываться целый месяц?!
Я обещаю ему все закончить. В марте все закончится, ведь закончится учеба. Он говорит:
– Это нож в спину. Я мог ожидать чего угодно, но только не этого. Я был уверен в тебе, в семье, в нашем тылу.
Я говорю ему, что это наивно и по-детски. Нельзя быть уверенным ни в ком. Он соглашается. Я вижу, что он обесточен. Он не кричит на меня и не злится, он в шоке.
Пока он отворачивается к стенке, я решаюсь слабеньким голосом – почти писком – спросить его, правильно ли я поняла, что он не хотел бы сделать наши отношения более открытыми…
– Что?.. Более открытыми? Нет.
Я подползаю к его спине и шепчу рядом с его ухом:
– Помнишь, у тебя была фантазия обо мне и другом мужчине?
Он закрывает глаза. И я расцениваю это как то, что он не хочет говорить об этом сейчас. Я отступаю. Иду мыться. Обнаруживаю, что у меня мокрое от слез лицо.
Я ложусь в постель и наконец выключаю лампу. Комната погружается в темноту. Обычно мы засыпаем, касаясь друг друга, – в обнимку или просто нога касается ноги, рука держит руку другого. Но сегодня мы – каждый на своем краю.
Наш мир схлопнулся.
Тьма такая плотная, такая густая. Вот и все. Я разрушила свою семью. Я чувствовала дыхание пропасти, я падала в пропасть, и вот я, наконец, на дне этой пропасти. Здесь ничего не видно. Но радует отсутствие невесомости. Я опираюсь всем телом на дно.
Под утро Дима начинает ласкать меня. Сквозь сон я понимаю, что он гладит мои бедра под ночной сорочкой, трогает мою грудь. Я замираю: я не верю ему. Что происходит? Это ненависть? Или страсть? Или все вместе? Он входит в меня, я не чувствую особого возбуждения, скорее я в замешательстве. Я рада, что он