Чтобы ты не потерялся на улице - Патрик Модиано

Она повернулась и бросила на него встревоженный взгляд.

— Кого?

— Некоего Жака Перрена де Лара.

— Нет, не помню… я встречала столько людей в пору Сен-Ле-ла-Форе…

— А Боб Бюньян — это ничего тебе не говорит?

— Нет. Ничего.

Она придвинулась к нему и погладила его лоб.

— Что творится в этой голове, мой маленький Жан? Ты хочешь устроить мне допрос?

Она смотрела ему прямо в глаза. Никакой угрозы в этом взгляде. Только немного тревоги. И она снова погладила его лоб.

— Знаешь… у меня плохая память…

Он вспомнил слова Перрена де Лара: «Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме». Если бы он повторил ей это, она бы очень удивилась. Пожала бы плечами и ответила: «Он, наверно, меня с кем-то путает» или «И ты ему поверил, мой маленький Жан?» И наверно, была бы искренна. Мы забываем детали нашей жизни, которые нам неприятны или слишком мучительны. Достаточно отдаться на волю волн и тихонько плыть по течению над глубокими водами, закрыв глаза. Нет, мы не всегда забываем намеренно, объяснил ему однажды врач, с которым он разговорился в кафе, на первом этаже жилого массива на сквере Грезиводан. Этот человек даже подписал ему книжечку, которую выпустил в издательстве «Пресс Юниверситер де Франс», «Забвение».

— Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе, почему повела тебя тогда фотографироваться?

Дараган почувствовал, что эту тему она затронула нехотя. Но вечерело, и сумрак в гостиной мог облегчить признания.

— Все очень просто… В отсутствие твоих родителей я хотела взять тебя с собой в Италию… но для этого тебе нужен был паспорт…

В желтом чемодане из прессованного картона, который он таскал за собой по съемным комнатам уже несколько лет и где лежали школьные тетради, табели, полученные в детстве открытки и книги, которые он читал в то время: «Мой друг дерево», «Корабль тайны», «Лошадь без головы», «Тысяча и одна ночь», возможно, был и старый паспорт на его имя, с той самой фотографией, темно-синий паспорт, как водится. Но чемодан он никогда не открывал. Он был заперт на ключ, а ключ потерялся. Как, наверно, и паспорт.

— Но потом я не смогла взять тебя в Италию… Мне пришлось остаться во Франции… Мы провели несколько дней на Лазурном Берегу… А после этого ты вернулся домой…

Его отец приехал за ним в пустой дом, и они отправились обратным поездом в Париж. Что, собственно, она подразумевала под словом «домой»? Сколько он ни рылся в памяти, у него не было никаких воспоминаний о том, что обычно называют «домом». Поезд пришел рано утром на Лионский вокзал. А потом — долгие, бесконечные годы в пансионах.

— Когда я прочла этот пассаж в твоей книге, я поискала в своих бумагах и нашла фотографии…

Дарагану пришлось ждать больше сорока лет, чтобы узнать еще одну подробность этого приключения: фотографии «неопознанного ребенка», которые изъяли при обыске на пограничном пункте в Вентимилье. «Все, что я знаю об этой женщине, — сказал ему Перрен де Лара, — что она сидела в тюрьме». Значит, ей, конечно, вернули фотографии и другие изъятые при обыске вещи, когда она вышла из тюрьмы. Но сейчас, на этом диване, рядом с ней, Дараган еще не знал эту подробность. Часто бывает, что мы узнаем слишком поздно, чтобы заговорить о нем, эпизод из своей жизни, который близкий человек скрывал от нас. Да полно, скрывал ли? Он забыл о нем, вернее, со временем выкинул его из головы. Или просто не находит слов.

— Жаль, что мы не смогли поехать в Италию, — сказал Дараган с широкой улыбкой.

Он почувствовал, что она хочет сделать ему признание. Но она лишь слегка покачала головой, словно отгоняя дурные мысли — или дурные воспоминания.

— Значит, ты живешь на сквере Грезиводан?

— В общем-то уже нет. Я снял комнату в другом районе.

Он сохранил ключ от комнаты на сквере Грезиводан, хозяина которой не было в Париже. И еще заходил туда иногда тайком. Перспектива иметь два убежища в разных местах его успокаивала.

— Да, комнату неподалеку от площади Бланш…

— На Бланш?

Это слово, казалось, напомнило ей знакомый пейзаж.

— Пригласишь меня как-нибудь в твою комнату?

Почти совсем стемнело, и она включила торшер. Они оба были теперь в круге света, а гостиная оставалась в тени.

— Я хорошо знала район площади Бланш… Ты помнишь моего брата Пьера?.. У него был там гараж.

Темноволосый молодой человек. В Сен-Ле-ла-Форе он иногда ночевал в маленькой комнатке слева, в конце коридора, окно которой выходило на двор и колодец. Дараган помнил его куртку на меху и его машину, малолитражку. Однажды в воскресенье этот брат Анни — прошло столько времени, он забыл, как его звали, — повел его в цирк Медрано. Потом они вернулись на малолитражке в Сен-Ле-ла-Форе.

— Я больше не вижусь с Пьером, с тех пор как живу здесь…

— Странное место, — сказал Дараган.

Он повернул голову к французскому окну — большой черный экран, за которым больше не было видно листвы деревьев.

— Здесь у нас край света, мой маленький Жан. Ты не находишь?

Его удивила давеча тишина и ограда в конце улицы, делавшая ее тупиком. Когда смеркалось, можно было представить себе, что дом стоит на опушке леса.

— Это Роже Венсан снимает дом еще с войны… Он был под секвестром… Принадлежал людям, которым пришлось покинуть Францию… Знаешь, с Роже Венсаном все всегда немного сложно…

Она называла его «Роже Венсан», никогда не говорила просто «Роже». И он, Дараган, в детстве так здоровался с ним: «Здравствуйте, Роже Венсан».

— Я не смогу здесь остаться… Дом сдадут какому-нибудь посольству или снесут… Иногда, ночами, мне страшно здесь одной… Первый и третий этажи пустуют… А Роже Венсан почти никогда здесь не бывает.

Она предпочитала говорить о сегодняшнем дне, и Дараган хорошо ее понимал. Он спрашивал себя, была ли эта женщина той же, которую он знал ребенком в Сен-Ле-ла-Форе. А он — кем он был? Сорок лет спустя, когда увеличенный снимок попадет к нему в руки, он даже не сможет вспомнить, что этот ребенок — он.

* * *

Позже она захотела отвести его поужинать, здесь же, неподалеку, и они оказались в пивной на шоссе Мюэтт. Они сидели в глубине зала друг против друга.

— Я помню, как мы ходили вдвоем в ресторан, в Сен-Ле-ла-Форе, — сказал ей Дараган.

— Ты уверен?

— Ресторан назывался «Шале Эрмитаж».

Это название врезалось ему в память в детстве, потому что так же называлась улица.

Она