Третий тост - Александр Андреевич Проханов
— Я вам говорил, товарищ капитан, что он чмо, подонок!.. — стонал сержант. — Чтоб лучше его пристрелили!.. Чтоб лучше он удавился!.. Теперь мне за него помирать!.. До дембеля две недели, матери домой написал, а теперь мне помирать!.. Смерть моя на вас, товарищ капитан!.. Вы меня на смерть из-за этого чмо погнали!..
Он качал головой с потемневшим, слипшимся чубом. Глаза его наполнялись слезами. Руки, в крови и грязи, щупали воздух над раной. Словно боль наполняла все пространство вокруг, и он щупал в воздухе свою боль.
— Не умрешь, Лобанов!.. Санинструктор, ты где, черт возьми?!
Санинструктор, белобрысый ловкий удмурт, уже раскрывал свою аптечку, вытаскивал бинты, жгуты, пластмассовый шприц с наркотиком. Солдаты помогали ему, распарывали рубаху Лобанова. На выпуклой, сильной, со смуглыми сосками груди был выколот синий орел, державший в когтях ленту и на ней — буквы «ОКСА» — ограниченный контингент Советской армии. Грудь колыхалась, и орел трепыхал крыльями, теребил ленту, а под лентой, в запавшем животе, чернела, сочилась ранка, словно второй пупок. Из этой ранки липко, красно текло. Она раскрывалась и закрывалась, как маленький чмокающий ротик, и там, в глубине, в этом ротике, среди пробитых кишок, застряла пуля.
— На вас моя смерть, товарищ капитан!..
Ему воткнули в вену шприц, кровь всосала, понесла в себе струйки наркотика, омывая страдающее сознание, притушевывая боль, туманя солнце, лица солдат, близкую корму транспортера. Сержант водил уже не видящими, затуманенными глазами, орел колыхал на груди ленту, и сквозь белые, опоясывающие бинты проступала ржавчина.
Было слышно, как замполит выходит на связь с полком, сообщает о ранении сержанта. Просит заставы прикрыть направляемый в полковой госпиталь транспортер.
Сержанта погрузили в люк, задраили ребристую дверь. Транспортер ушел с заставы. Вырулил на трассу. Мчался, удаляясь, маленький, одинокий, в солнечном прахе, и застава провожала его, кидала в «зеленку» гроздья гранат, долбила из пулемета по бугоркам и обочинам.
Мокеев сидел на зарядном ящике у минометной батареи, чьи стволы и опоры туманно светились на солнцепеке. Замер в тоскливом ожидании, не знал, так ли он поступил, должен ли был кидаться в кишлак.
Жизнь на заставе в чужой враждебной стране, среди изнуренных солдат, ежедневных и ежечасных обстрелов, в постоянном ожидании потерь, в предчувствии неизбежной беды, — эта жизнь превратила его в узел упрощенных нервных реакций, оставила в нем единственное состояние — выжить, выстоять, сберечь малые горстки людей, кои рассыпаны вдоль обрызганной грязью трассы, по которой катятся грузовые колонны, питая взрывчаткой и топливом бесконечную, утратившую смысл и очертания войну. И действия его и поступки, лишенные высшего содержания, не наполненные верой, прозрением, были откликами на множество сиюминутных забот. И в откликах этих присутствовала все та же, вне разума, вне глубокого чувства, задача — выжить, не попасть под пулю и взрыв, сберечь солдат, которых он же посылал под пули и взрывы.
Он сидел на зарядном ящике, глядя на радужную пленку миномета, и кишлак вдалеке безжизненно желтел лепниной строений.
Он вдруг вспомнил — бог весть почему, — как собирался на свою первую охоту, снаряжал патроны. На дедовском, красного дерева столе вырубал из валенка войлочные пыжи. В торцы латунных, кисло пахнущих гильз загонял красные, с зеркальным донцем капсюли. Мерил крохотным ковшиком крупчатый черный порох. Черпал горстки дроби из консервной банки, где свинец, спрессовав свои горошины, сиял черно-угрюмым слитком. Он заряжал патроны, предвкушая выстрелы и трофеи, и одновременно успевал замечать страх, с которым мать готовилась его отпустить. В безвестность, на несколько дней, с ружьем, его, над кем все годы дрожала бабушка, грела ему утром чулки, чтобы он из постели надевал все теплое. Этот страх ее и тоску, не умея их до конца объяснить, он чувствовал в то апрельское утро, когда с рюкзаком, в сапогах, с тяжелым, в чехле ружьем, похожий на новобранца, уходил от нее на вокзал. И все его поездки, охоты, то в компании друга, то в одиночку, были для нее и для бабушки ожиданием из страхов, слез и бессонниц.
Малиновая, вечерняя, перевернутая плутами пашня с недвижной талой водой, тяжелыми, холодными запахами земли, прошлогодней травы, с тончайшими ароматами оживших весенних опушек. Береза в заре. Ее черное, сквозное плетение. Прозрачность веток, в которых белеют могучие древесные струи. Он, опустив ружье, дышит этой пашней, зеленым, темнеющим небом, где уже начинает белеть, блестеть влажной ртутью луна. Он — между гаснущим солнцем и встающей луной — чувствует вращение Земли. Последние мелкие птицы, тонко просвистывая, пролетели в заре и канули. Крохотная, с малиновой грудкой, задержалась на вершине березы, сорвала с погасшего дерева последнюю каплю света и камнем упала во тьму. И глаза напряженно, до темных кругов, ищут первой звезды, пока внезапно не увидят ее. Влажную, голубую, яркую. Одна, другая, третья. Явление на небе звезд. Ружье, воздетое ввысь, без патрона, с зеркальным окуляром ствола, — не оружие, а прибор, телескоп, в который луна бросает длинный, скользящий луч. Зрачок, окруженный сияющей сталью, ловит звезду. Между ней, бесконечно удаленной, сверкающей, и зрачком нет ничего в мироздании. Это чувство необъятного, вырезанного дулом пространства, принадлежащего только ему, — чувство луча, соединяющего зрачок и звезду, — рождает головокружение. И пока он смотрит на звезды, из березы бесшумно и плавно, раскрывая углевидные крылья, вытянув криво шею, нацелив игольчатый клюв, вылетает вальдшнеп. Мгновенно сжимающееся на вальдшнепе пространство. Он, охотник, дрожащими пальцами загоняет патрон, бьет в пустое, помнящее птицу небо. Рыжий, трескучий сноп. Оседающий едкий дым. Оглушенный, изумленный случившимся — звездой, птицей, выстрелом…
— Товарищ капитан! — подбежал к нему наблюдатель. — Бабаи идут! Тряпками машут! Хотят разговаривать!
Он торопился, цеплял башмаками землю, задевал локтями стенки траншеи. Шел к въезду, к полосатому шлагбауму, увлекая за собой переводчика-таджика и двух автоматчиков, — туда, где в окопчике, за каменной стенкой укрывался пост и стояли белобородые старцы, длиннорукие, худые, в обвислых одеяниях. Депутация кишлака, которую он ожидал, вымаливал в своих сомнениях и страхах.
От их азиатских одежд, выгоревших на солнечном жаре, источались слабые запахи дыма, скотины, кисло-сладкой хурмы и урюка, а в губах среди кольчатых бород булькали, мягко рокотали непонятные слова. Смуглые, скрюченные пальцы взлетали вверх, указывали на кишлак, на «зеленку», на брустверы и траншеи заставы.
— Говорят —