Чтобы ты не потерялся на улице - Патрик Модиано

это не приснилось. Он набрал на всякий случай: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель», но получил только один результат: «Ретушь Роза, 18, улица Соваж, 68100 Мюлуз». Вот уже несколько лет он почти не пользовался этим компьютером, большинство поисков на котором кончались ничем. Редкие люди, чей след ему хотелось отыскать, сумели укрыться от бдительности этой машины. Они проскользнули сквозь ячейки сети, потому что принадлежали другой эпохе и отнюдь не были ангелочками. Он вспомнил своего отца, которого едва знал и который говорил ему ласковым голосом: «Я могу сбить с толку десять следователей». Никаких следов его отца в компьютере не было. Как и Торстеля и Перрена де Лара, чьи имена он набрал на клавиатуре вчера перед приходом Шанталь Гриппей. В случае с Перреном де Лара произошло обычное явление: на экране высветились десятки Перренов, и не хватило бы ночи, чтобы изучить весь список. Те, о ком он хотел бы узнать, часто прятались в толпе анонимов или за знаменитостью, носившей то же имя. А когда он набирал на клавиатуре прямой вопрос: «Жив ли еще Жак Перрен де Лара? Если да, дайте мне его адрес», компьютер был не в состоянии ответить, так и чувствовалось, как пробегают по множеству проводов, соединявших аппарат с сетью, колебания и какая-то неловкость. Иногда след оказывался ложным: на «Астран» компьютер выдал результат в Швеции, несколько человек с этим именем жили в городе Гётеборге.

Было жарко, и бабье лето обещало затянуться до ноября. Он решил, что лучше выйти, чем ждать, как обычно, заката солнца у себя в кабинете. Потом, когда вернется, он попробует расшифровать с помощью лупы ксерокопии страниц, которые вчера пробежал глазами слишком быстро. Так у него, может быть, появится шанс узнать что-то об Анни Астран. Он жалел, что не задал эти вопросы, когда увиделся с ней пятнадцать лет спустя после эпизода с фотоавтоматом, но быстро понял, что никакого ответа от нее не дождется.

* * *

На улице он почувствовал себя беззаботнее, чем в предыдущие дни. Может быть, зря он погрузился в это далекое прошлое. К чему? Он не думал об этом много лет, и тот период его жизни теперь виделся ему как сквозь матовое стекло. Оно пропускало слабое свечение, но не позволяло различить ни лиц, ни даже силуэтов. Гладкое стекло, что-то вроде защитного экрана. Быть может, ему удалось, благодаря этой сознательной амнезии, окончательно защититься от прошлого. Или же время смягчило краски и сгладило острые углы.

Здесь, на тротуаре, в свете бабьего лета, придававшего улицам Парижа какую-то вневременную мягкость, он снова чувствовал, что плывет по течению. Это чувство он испытывал только с прошлого года и спрашивал себя, не связано ли оно с приближением старости. Еще очень молодым он знавал эти моменты полусна, когда отдаешься на волю волн — часто после бессонной ночи, — но сегодня это было нечто иное: ощущение, словно катишься под горку, когда мотор заглох. Докуда же?

Он скользил, увлекаемый ветром и своим весом. Натыкался на прохожих, которые шли в обратном направлении и не успевали посторониться. Извинялся. Это была не его вина. Обычно он проявлял больше бдительности, когда шел по улице, готовый перейти на другую сторону, если видел издалека кого-то знакомого, кто мог с ним заговорить. Он давно заметил, что очень редко случается встретить человека, которого действительно хотелось бы встретить. Два или три раза за всю жизнь?

Он охотно дошел бы до улицы Шарон, чтобы отдать платье Шанталь Гриппей, но рисковал наткнуться на Жиля Оттолини. Ну и что? Это позволило бы лучше всмотреться в призрачную жизнь этого человека. Ему вспомнилась фраза Шанталь Гриппей: «Его собираются уволить из агентства „Свертс“». Но она должна была отлично знать, что агентства «Свертс» не существует. А книга, «Верховая прогулка», на которой стоял довоенный копирайт? Неужто Оттолини принес рукопись в издательство «Саблье» в прошлой жизни и под другим именем? Он, Дараган, все же заслуживал кое-каких объяснений на этот счет.

* * *

Он оказался под аркадами Пале-Рояля. Шел он без определенной цели. Но, пересекая мост Искусств и двор Лувра, он следовал маршрутом, знакомым ему в детстве. Он шел вдоль так называемого Лувра Антикваров и вспомнил, что в этом самом месте были рождественские витрины Большого универмага Лувра. А теперь, когда он остановился посреди галереи Божоле, словно достиг цели своей прогулки, всплыло другое воспоминание. Оно было погребено так давно и на такой глубине, куда не проникал свет, что казалось совсем новым. Он спросил себя, было ли это вправду воспоминание или стоп-кадр, который не принадлежал больше прошлому, отделившись от него, как свободный электрон: он и его мать — в один из редких моментов, когда они бывали вместе, — входят в магазин, где продаются книги и картины, и мать разговаривает с двумя мужчинами, один из которых сидит за письменным столом в глубине магазина, а другой стоит, облокотившись на мраморный камин. Ги Торстель. Жак Перрен де Лара. Застывшие так до конца времен. Как могло случиться, что в то осеннее воскресенье, когда он возвращался из Трамбле с Шанталь и Полем в машине Торстеля, это имя ни о чем ему не напомнило, не более чем его визитная карточка, на которой, однако, значился адрес магазина?

В машине Торстель даже намекнул на «дом в окрестностях Парижа», где он видел его ребенком, дом Анни Астран. Он, Дараган, жил там почти год. В Сен-Ле-ла-Форе. «Я помню мальчика, — сказал Торстель. — Мальчик — это были вы, я полагаю…» А Дараган ответил ему сухо, как будто это его не касалось. В то самое воскресенье он начал писать «Черный цвет лета», после того как Торстель высадил его на сквере Грезиводан. И ни на минуту у него не хватило присутствия духа спросить его, помнит ли он женщину, которая жила в этом доме в Сен-Ле-ла-Форе, «некую Анни Астран». И не знает ли случайно, что с ней сталось.

Он сел на скамейку в саду на солнце возле аркад галереи Божоле. Шел он, должно быть, больше часа, даже не заметив, что сегодня еще жарче, чем в предыдущие дни. Торстель. Перрен де Лара. Ну да, он встретил Перрена де Лара в последний раз в том же году, когда было воскресенье в Трамбле, — ему едва исполнилось двадцать лет, — и эта встреча канула бы в холодную ночь забвения — как поется в песне[8], — не зайди речь об Анни Астран. Однажды вечером он был в кафе на