Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Он лежал в теплом сумраке чужого дома, на чужом семейном ложе, хранившем тайну чужой любви, зачатий, шепотов, уверений. Его автомат чернел на светлой ткани подушек, а ботинки комкали стеганый шелк одеяла.
Среди лишений, нехваток, испытываемых им на войне, самым мучительным было для него отсутствие женщин. Немногие гарнизонные женщины, служившие продавщицами, официантками, судомойками, хозяйками гостиниц, были разобраны старшими офицерами и всемогущими прапорщиками. Были «семейные». А ему, лейтенанту, оставалось только глядеть на эти «семейные» парочки, скрывавшиеся за плотными дверями модулей. Была среди этих женщин одна — судомойка, «ничья», щербатая, крикливая, с короткими, сильными ногами. Принимала у себя всех подряд, получая за любовь чеки. «Чекистка», как ее называли с насмешкой и отвращением. Кунин был у нее несколько раз, в ее тесной, завешанной сохнущим бельем комнатушке, пропахшей несвежей пищей. После краткой, звериной любви уходил от нее с чувством гадливости, с желанием ударить.
Вернувшись в гарнизон, он отдаст ей колечко с камушком и получит взамен краткую, с отвращением и мукой любовь.
Он поднялся вялый, утомленный, не желая осматривать остальные помещения дома. Пошел к выходу, волоча автомат. Подобрал лежащую саблю, подумав, что кривой клинок украсит его жилище, обклеенное журнальными девицами.
В сенях, где стояла лампа, вдруг услышал звяк, шорох, быстрый трепет. Испугался чего-то мелькнувшего, прянувшего у лица. Схватился за автомат. Птица сквозь открытую дверь впорхнула в сени, прыснула ему в лицо крыльями. Вылетела обратно на солнце.
Он стоял с колотящимся сердцем на пороге чужого, ограбленного им жилища. Залетевшая птица показалась ему вестником смерти. Была не птицей, а всевидящим, прозорливым свидетелем, наблюдавшим за ним неотступно, следовавшим по пятам к месту его неминуемой гибели.
И такую тоску, отчаяние, ненависть к этой войне и стране, захвативших его в свои тенета, испытал он, что захотелось снова ворваться в дом и саблей иссечь, изрубить эти ложа, табуретку и столики, эти подушки, одеяла, платки, висящую на стене голубицу, фотографию мужчины и женщины — оставить после себя разорение и погром.
Стоял, задыхаясь, в сенях, в полосе зеленоватого света. Держал в одной руке автомат, в другой — мусульманскую саблю.
Сержант Каримов лежал на плоской глиняной крыше сарая, рассматривая вмазанную в кровлю деревянную слегу, мелкие трещинки в самане, засохший птичий помет. Краем глаза зорко озирал вход в подворье, приоткрытую дверь дома, куда исчез лейтенант. По другую сторону сарая были скотный двор, добротный хлев, коновязь, стояло пустое деревянное корыто, были вмурованы в землю огромные глиняные чаны с водой. Но скотины не было — ни коров, ни лошадей, — видно, угнали с собой. Зато раздавалось кудахтанье и петушиное пение. По двору разгуливали пестро-коричневые толстобокие куры, клевали сор, и сержант поглядывал на них, примеривался, прицеливался, не решаясь оставить наблюдательный пост, нарушить приказ лейтенанта.
До службы в армии он работал банщиком, обслуживал банные номера. Приносил по вызову махровые полотенца и простыни. Кипятил самовар и заваривал чай. Жарил на заднем дворе, за баней, шашлыки для именитых гостей. Продавал им коньяк и водку. Случалось, шел навстречу другим их желаниям и прихотям — проводил сквозь потайную дверь молодую, веселую татарку, «массажистку», как ее называли.
Эта жизнь среди банного пара, шашлычного дыма, винного хмеля, в постоянном общении с именитыми, важными клиентами, от которых доставались ему деньги, яства, а главное, примеры мудрости и житейской прозорливости, — эта жизнь нравилась Каримову. Он не желал себе другой. Ее главный, усвоенный им урок был в том, что нужно держаться значительных, уважаемых в мире людей, оказывать им услуги, и эта близость, эти пустяшные, необременительные услуги окупятся многократно. Принесут ему почет, богатство и расположение окружающих. Нужно только верой и правдой служить этим сильным, достойным людям.
С этим усвоенным уроком он и попал в Афганистан. Нашел в лейтенанте не только командира, но и покровителя, которому преданно служил, выполняя все его прихоти, за что получал от лейтенанта множество больших и малых благ, недоступных другим. Благ, которые дарила война.
Он очень скоро понял, что автомат, боевая машина пехоты — это не только средство обороны и наступления, но и средство, с помощью которого можно быть сытым, богатым, почитаемым. В этой азиатской, охваченной войною стране сила немедленно вызывала покорность, приносила даровые деньги, хорошие, богатые вещи, вкусную еду и питье. И он преданно служил своему покровителю, не жалея, что судьба на время увела его из самаркандской бани, ввергла в увлекательное и опасное странствие, из которого он вернется героем. Станет показывать своим банным сотоварищам орден, к которому представит его лейтенант.
Так думал Каримов, лежа на теплой крыше сарая, прислушиваясь к кудахтанью кур.
Ему надоело бездействовать. Лейтенант не показывался. И Каримов решил покинуть пост и исполнить задуманное. То, основное, ради чего он пришел в кишлак.
Сполз с крыши на скотный двор. Увидел растворенную дверь сарая, вход в хлев, ворох сухой соломы. Куры разбежались при его появлении, и Каримов, отложив автомат, расставив руки, стал медленно, кругами ходить по двору, загоняя кур в сарай. Куры квохтали, недовольно трясли гребнями. Петух злобно и огненно поглядывал на него рыжим глазом. А сержант, нежно вторя курам тем же кудахтаньем, загонял их в сарай, приговаривая:
— Цыпа-цыпа!.. Хороший, красивый!.. Перышко золотой!.. Ходи тихонько, легонько!..
Загнал в сарай пяток кур. Захлопнул дверь, привыкая к темноте. Сквозь узкие щели плоско, пыльно проникали лучи. В них мерцали, пламенели гребни, зобы, рубиновые бусины глаз.
— Хороший, красивый!.. — нежно, успокаивая кур, повторял Каримов, оглядываясь по сторонам, шаря глазами по грязному, усыпанному соломой полу.
Нашел обрубок дерева, похожий на скалку или стиральный валёк, с рукояткой и тяжелым набалдашником. Взвесил на ладони. Прицелился в ближнюю пухлую курицу с мохнатыми, словно в шароварах, ногами. С силой метнул колотушку.
Хрястнуло, влепилось в мякоть, размозжило куриные кости. Птица забилась, хлопая крыльями, заваливаясь на бок. Другие куры с гамом, клекотом разлетелись в стороны, а Каримов кинулся к подбитой добыче, хватая ее, чувствуя сквозь теплые перья дрожание мускулов. Стал откручивать ей