Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Идти по узким, душно-тесным и оттого казавшимся особенно опасными, даже коварными улочкам ей было тяжело из-за накатывающего волнами желания убежать прочь.

Но куда?

А мысль, что теперь они каждый день должны будут здесь пробираться, и вовсе была невыносимой. Родители шли чуть впереди, и всякий раз, когда она в своем безотчетном желании убежать незаметно для себя ускоряла шаг и натыкалась на них, мать, чуть оборачиваясь, говорила через плечо тихим, спокойным, чересчур спокойным голосом:

— Не спеши так, дорогая…

Китайцы, не прерывая своих занятий, слегка сторонились, давая пройти, продолжая стирать, развешивать белье, ужинать, сидя на корточках спиной к стене, шумно втягивая в себя еду и беззастенчиво разглядывая их, успевая при этом, словно нарочно, звонко шмыгать носом. Чужой говор, чужой быт и чужой запах так плотно обступили их, что заставляли поневоле втягивать голову в плечи.

Во французском районе Шанхая, где в большинстве своем селились русские беженцы, снять жилье Александровым было не по карману. Хватало только на комнату в густонаселенном районе китайской бедноты, и теперь всех угнетала мысль, как без провожатого они смогут одолевать этот путь, не заплутав навсегда в бесконечном лабиринте шумных тесных улочек.

Словно угадав их опасения, агент приостановился:

— Эта раёна оченя… — замешкался, подбирая слово, но тут же улыбнулся, подняв вверх в знак своей находчивости указательный палец. — Скучно! Ночам мадама опасна одна ходя…

— Скучный? — переспросила мать, оглядываясь вокруг. — Какой угодно, но только не скучный…

— Он, верно, имел в виду, что никто сюда за хорошим расположением духа не является… — вполголоса, словно беспокоясь, чтобы никто из окружающих его не расслышал, пояснил отец.

— Я имея сказял, что здеся никто ни ходиля без нюжда. Нюжда — это скучно, нет красиво… Поняля, что хотеля я говорить?

— Где уж не понять… — вздохнула мать, пропуская вперед себя Анну, ободряюще при этом коснувшись ее плеча.

* * *

Лабиринту улочек, пугающих мельтешением чужих лиц, звуков и запахов, вскоре наступил конец. Показывая в широкой улыбке розовость десен, китаец подвел их к стоявшему на сваях каменному дому, опоясанному деревянными террасами. Игравшая возле дома в круглые белые камешки босоногая детвора прекратила возникшую было между ними потасовку и, как стая птиц, ничем не обремененных, кинулась чуть ли не под ноги пришедшим. Галдя и заглядывая в глаза, все как по команде вытянули ладошки в надежде на подаяние, при этом передразнивая друг друга. Агент прикрикнул на них, для острастки замахнувшись зонтом, и детвора, не переставая галдеть и тянуть руки, послушно отодвинулась, освобождая проход к крыльцу под почернелым от времени обвисшим навесом.

Комната напоминала собой подобие веранды из-за большого окна, разлинованного рамой на частые квадраты, в которое по-хозяйски заглядывало клонившееся к горизонту солнце. Его оранжевые лучи ярко высвечивали на темном полу натоптыши засалившейся от времени грязи, паутину в темных углах и горку высохших мух на узком пыльном подоконнике.

— Ну, не так плохо, как можно было предположить… — наигранно весело подвел итог увиденному отец, подойдя к окну и разглядывая за ним китаянку в свободного покроя кофте и коротких, по щиколотку, штанишках, вылившую из таза мыльную воду прямо под ноги снующей вокруг нее детворе. Мать тоже подошла к окну и так же пристально стала всматриваться во что-то за стеклом, словно силясь припомнить нечто важное, да так и замерла, прижимая к груди ридикюль. Анна смотрела на них, мучительно ожидая фразы, которую отец произносил всякий раз, когда они попадали в совершеннейший тупик обстоятельств, из которых он не видел выхода: «Однако мы живы…»

Но отец молчал, продолжая неотрывно вглядываться во что-то за окном, легонько приобняв мать за плечи.

Молчание родителей, как ни странно, приободрило Анну. Да и закрытая на хлипкий крючок дверь комнаты дала передышку, отсекая давивший на плечи страх, который оседлал ее в лабиринте пропитанных запахом кунжутного масла улочек. Девушка поставила забытый отцом у порога саквояж на крашенную зеленой краской кровать со скрученным в тугой рулет грязным тюфяком в изголовье. Стуча каблучками, обошла комнату и громко, словно проверяя эхо, сказала с необыкновенной выразительностью:

— Но, однако, мы живы.

Шанхай. Этот город еще в России был намечен важной целью их пути к Европе. В этом городе спасались русские, бессчетно бежавшие за пределы своей когда-то богатой и великой Родины, бежавшие не в поисках счастья или богатства, а ради спасения самой жизни. Вот и они здесь. И не было ничего даже сколь-нибудь радостного в этом. Только уныние и огромная усталость. Добрели…

* * *

…Ей сразу понравилось его лицо со светлой, даже на взгляд шелковистой бородкой. Глаза, веселые, с яркой в их глубине искринкой, сразу расположили к себе Анну. Он смотрел на нее не прямо, в открытую, а время от времени взглядывая, словно видел что-то необыкновенное, яркое, отчего было необходимо отвести, спрятать глаза, чтобы дать им роздых. И от этих полутайных взглядов Анне стало радостно и покойно. Всякое мгновение ожидавшая беды, она разом перестала вслушиваться в шорохи и звуки, за которыми таился, словно душераздирающий ночной крик, ее страх. И каждой клеточкой своего тела почувствовала, как сильно устала и как невыносимо хочет спать…

В это село в маньчжурском Трёхречье с красивым названием Драгоценка, с его широкими прямыми улицами, с деревянными, рублеными, крытыми тесом и дранкой домами, с обязательными палисадниками под окнами, они добирались целую вечность. Еще в Омске нужные люди передали, что ушедшие семьями за кордон забайкальские казаки обжились и беглецов принимают. Фамилии называли. Но к тому времени границу закрыли и сыскать в провожатые рисковых людей стало непросто.

Да и самих провожатых тоже нужно было опасаться — доведут ли, не стрельнут ли где-либо в кустах, забрав то, что еще можно забрать? Однако и сами их скитания по разоренной стране, по которой в революционной лихорадке перекатывались с места на место вооруженные разномастные толпы от анархистов до простых уголовников, таили в себе не менее смертельную опасность и не оставляли выбора. От села к селу пробирались они к заветному месту, откуда еще переправляли в Китай, покорно выслушивая наставления старожилов, и, наконец, за сережки с бирюзой сговорились о переходе.

Молодой парень с винтовкой за плечами всякий раз, когда Анна, движимая чувством опасности,