Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Уж тогда бы не краснел по крайней мере, — сказал я.

— А ты попробуй это сделать не краснея, — отрезал Дик. — Дам тебе тысячу франков.

Оркестр заиграл вальс. Сквозь толпу танцующих к нам пробралась рыжеволосая женщина и пригласила Дика на вальс. Танцевал он неплохо, но опять краснел, однако теперь уже с веселой улыбкой. Когда танец кончился, он, сияя, вернулся к нашему столику и, утирая платком лоб и крепкую шею, сказал:

— Друзья, оказывается, она не из тех. Она порядочная девушка. Танцует в кордебалете Гранд-опера, а ночами подрабатывает здесь. Она даже обещала приехать ко мне в Испанию.

— Ты с ума сошел! — воскликнул Борис.

— А что такого! Я сказал, что мы все едем в Испанию.

— Ну и язык же у тебя! — сказал я.

— Хроническое словонедержание, — возмущался Борис.

К нам подошел официант и попросил разрешения подать шампанское и фрукты.

— Их шлет ваша дама, — сказал он Дику.

Дик ошалел.

— Моя дама? Ах да! — он тут же спохватился, достал из кармана пачку денег и протянул официанту: — Пожалуйста, передайте ей благодарность от нашего имени и отнесите самую большую коробку шоколада. Здесь хватит?

— Вполне, — ответил официант и удалился.

— Нет, ты в самом деле голову потерял! — набросился на него Борис. — Наверное, все свои деньги отдал.

— А зачем нам теперь деньги! — ответил Дик. — Завтра или послезавтра все равно уедем. И не в свадебное путешествие отправляемся...

Слова Дика больно отозвались у меня в сердце, но я и виду не подал. Разве я виноват, что не могу поехать вместе с ними? Жизнь опутала меня, как молодого жеребенка, и распутать эти путы я не мог.

Мы покидали кабаре поздней ночью. Метро, конечно, уже не работало. Дик внезапно куда-то исчез. Мы подождали его, но он не появлялся. Решив, что он остался помочь рыжеволосой танцовщице опустошить коробку шоколада, мы не стали его ждать. Я проводил Бориса до его отеля, потом пешком отправился домой. Я знал, что все равно не смогу заснуть.

Пропетляв по узким улочкам, я вышел к павильонам Центрального рынка. Кругом все было запружено машинами с мясом, птицей, фруктами, овощами, зеленью. Шофер, присев на тротуаре, вкушал свой первый завтрак и с улыбкой предложил мне выпить красного вина из горлышка бутылки. Я взял бутылку. Вино показалось мне удивительно вкусным.

Пересекая Новый мост, я задержался у памятника Генриху IV. Над водою клубился туман. Он поднимался, перекатывался через гранит, обволакивал вздыбленного коня с восседавшим на нем всадником. Таких всадников я недавно видел, уходя с антифашистского собрания. Только те были живые. Они топтали людей, как булыжники на мостовой. Медный король на коне так живо напомнил мне взбешенных жандармов, что я отвернулся, испугавшись поднятой передней ноги коня, — как бы он не опустил ее на мою голову.

Утром, наскоро позавтракав в отеле, я поспешил на вокзал. По дороге купил большие красные гвоздики. Их горьковатый запах всегда навевал на меня грусть — может, потому, что в Риге я часто видел эти цветы в могильных венках. Парижские гвоздики были необыкновенно крупные и красивые, я знал, что Гите они понравятся.

До прихода поезда оставалось еще много времени. Я ходил и посматривал, не видно ли где Бориса. Поезда то подходили, то отходили из-под высокой стеклянной крыши. Постепенно на перроне собиралось все больше народу, многие были с цветами. Я думал о том, как лучше преподнести цветы — в обертке или просто так. У большинства встречающих цветы были без обертки. Тогда я сорвал бумагу и с возрастающим волнением продолжал расхаживать взад и вперед.

Интересно, в каком она едет вагоне? Где мне лучше встать? Уйдешь слишком далеко — они сойдут и затеряются в толпе. У них, должно быть, много чемоданов, саквояжей, им одним не управиться. Я остановил носильщика. Да, он свободен и рад мне услужить. Это был очень добродушный черноусый крепыш с орлиным носом. Я сказал, что боюсь потерять своих знакомых в толпе.

— Откуда их ждете? — спросил он и, узнав, что из Риги, сказал: — Не беспокойтесь, я знаю, где остановится их вагон.

Он повел меня в дальний конец перрона.

— У них много вещей?

— Кажется, много.

— Тогда схожу за тележкой. Вам, наверное, понадобится и такси?

Как же я об этом не подумал!

— Да, да, конечно!

— Я договорюсь с шофером. А то потом не найдете.

Носильщик ушел. Теперь, когда все, наконец, уладилось, я мог свободно вздохнуть. Скорей бы подходил поезд! И вот он показался. Послышался резкий свисток. Заскрипели тормоза. Поезд убавил скорость. Толпа встречающих пришла в движение. Все смотрели на окна вагонов. Сотни рук поднялись с цветами. На разных языках зазвучали возгласы радости и приветствия.

У окна вагона, прижавшись лицом к стеклу, стояла Гита. Ее черные глаза беспокойно бегали по толпе: искали меня. Лицо было бледное, бледнее, чем обычно, и только губы алели, как маков цвет. И я подумал, что она, должно быть, очень устала от дальней дороги.

Я поднял над головой цветы, и она увидела меня. Я прыгнул на подножку и стал продираться в вагон. Встречный поток пассажиров оттеснял, отталкивал в сторону, силился скинуть меня снова на перрон, но я безудержно рвался вперед, пока не достиг купе. Они обе, в светлых летних пальто, стояли у окна и ждали меня. Я протянул цветы, поцеловал руку матери и крепко обнял Гиту. Мать заплакала.

— Наконец ты приехала, — сказал охрипшим от волнения голосом. — Как я ждал!

— Раньше не могла, — прошептала Гита и посмотрела на мать. — Не плачь, мама. Все хорошо, не плачь...

Наступила неловкая пауза. Чтобы прервать ее, я сказал:

— Нам придется подождать немного, сейчас носильщик подойдет. Такси уже заказано.

Мы присели. Гита смотрела на меня и улыбалась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — весело ответила она.

— А вы, госпожа Юдина?

— Не зовите меня госпожой, — утирая слезы, сказала она. — Ведь мы теперь с вами родня. Я буду звать вас просто по имени, а вы зовите меня мамой... Хоть в Париже хочется отдохнуть от церемоний.

— Я очень рад, зовите