Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Мы для вас сделали все, что могли, — сказала она. — Берегите себя. Вам нужен покой, абсолютный покой. Желаю вам скорей поправиться, господин Скулте!

Разговор с доктором Гибетом и задушевные слова Лилии Земдеги глубоко растрогали меня. Чтобы успокоиться, я должен был погулять по скверу, прежде чем решился пойти в полицию. Вопреки моим ожиданиям процедура оказалась недолгой. Усатый чиновник, не ответив на мое приветствие, небрежно пробежал глазами справку доктора Гибета, что-то отметил в своей тетради, и я был свободен. Из полиции я отправился домой, чтобы взять несколько книг.

Стоило мне появиться в своей комнате, как постучался Ган. Он приветствовал меня с такой шумной радостью, будто мне удалось выйти живым из морга или воскреснуть из мертвых.

— Господин Скулте, вы ли это? Здравствуйте, здравствуйте! Какое счастье снова видеть вас! А я-то думал, что вы уехали к отцу в деревню, но...

— Я был на взморье. По совету врача. Мне предписан морской воздух.

— Ну да, конечно! — воскликнул Ган, ощупывая меня с головы до пят плутоватым взглядом. — Вы даже загорели. Но почему не оставили своего адреса? Вчера к вам приезжал отец. Вот деньги и письмо, — сказал он, доставая из кармана пачку денег и конверт. — Вы на него не сердитесь, он великолепный человек. Просто у него было превратное представление о вас. Я, образно выражаясь, раскрыл ему глаза. Не желаете взглянуть на карту Испании? Я отметил последние перемены на фронтах.

— Извините, — сказал я как можно спокойней, — извините, но у меня совсем нет времени. Нужно прочитать письмо, собрать кое-какие вещи...

— Вы снова едете на взморье?

— Да, и пробуду там несколько дней.

— Отец зовет вас на лето к себе. Он и нас пригласил погостить.

— Я поеду к нему позже. Сейчас не могу. Я нахожусь под наблюдением врача. До свиданья! — решительно закончил я разговор и принялся вскрывать конверт.

— До свиданья! — слегка опешив, произнес Ган и вышел из комнаты.

— Бегемот, — резюмировал я, когда дверь за ним захлопнулась. — Шимпанзе. Идиот...

Я сел на скрипучий диван и принялся за письмо.

«Дорогой мой сын!

Называю тебя так потому, что ты мне по-прежнему дорог. Извини, что в прошлый раз так получилось. Виной всему горячее отцовское сердце, которое очень озабочено твоей судьбой. Почему ты забыл обо мне? Как всегда, ждал тебя к лету домой, но не дождался. Приезжай! Мне совестно смотреть людям в глаза. Все спрашивают о тебе, и я не знаю, что сказать. Сам посуди, на что это похоже? Отец не знает, что с его сыном... Конечно, я тоже виноват, не знал всех подробностей. Господин Ган мне многое объяснил, и у меня сразу отлегло на сердце. Но ты с ним будь настороже. По-моему, он дурной человек. Лукавый, а лукавые люди дурные. Он преподнес мне несколько орехов, я раскусил их, и все оказались червивыми. Ты понял меня? Приезжай, Анатол! Мне надо о многом поговорить с тобой. На днях видел нашего кузнеца, говорит, и Борис еще не приезжал. Что же вы медлите? Приезжали бы вместе! Только Гана не берите с собой.

Оставил тебе немного денег на дорогу. Привези мне какую-нибудь хорошую книжку и купи фоноскоп, а то я не нашел.

Целую тебя, с приветом твой отец».

Я читал письмо, чувствуя грусть и раскаяние. Все-таки у меня неплохой отец. Нельзя же требовать от пожилого человека, чтобы он поступал и думал так же, как я. У него была другая жизнь, другие понятия, его окружали совсем другие люди. Меня обрадовало его письмо и особенно замечание про старого Гана. Значит, отец раскусил преподнесенные Ганом орешки. Не такой уж ограниченный у меня отец. Деревенская жизнь, общество скряги аптекаря, волостного старосты и полицейских не смогли превратить его в обывателя. Я даже почувствовал гордость за отца, и мне захотелось тут же написать ему письмо. Но, здраво рассудив, решил не писать. Лучше из Парижа. Вполне возможно, охранка следит и за моей перепиской. Лучше подождать. Но одну его просьбу — купить фоноскоп — я выполнил не откладывая.

По дороге на вокзал я зашел в университет — решил забрать документы. Кто знает, может, они мне там пригодятся. Зачетная книжка и студенческий билет были при мне, все остальное находилось в деканате. Мы с Гитой условились, что документы из предосторожности привезет в Париж она.

Упакованные книги я оставил внизу у швейцара и вошел в полутемный прохладный коридор. У черной доски факультета филологии и философии толпились студенты. Экзаменационная сессия была в разгаре, кругом царило оживление. Я обратил внимание на широкоплечего молодого человека, который о чем-то бойко рассказывал двум девушкам у окна. Подбородок у него был заклеен пластырем. Мне показалось, я где-то уже видел этого парня. Он тоже взглянул на меня оторопелым взглядом, потом пошел за мной следом и, когда я стал подниматься по лестнице, окликнул:

— Коллега!

Я обернулся, полный дурных предчувствий.

— Что вам угодно?

— Вам не кажется, что мы знакомы? — сказал он не очень сердечно.

Я не ответил.

— Вы подлец! — сказал он и, выпятив залатанный подбородок, пошел на меня. — Я требую удовлетворения.

— Обратитесь за этим к швейцару, — отрезал я. И только теперь отчетливо вспомнил: это тот, с кем я дрался у Гауи. Я учтиво осведомился: — Как самочувствие? Я врач и могу быть вам полезен. На мой взгляд, у вас что-то неладно в черепной коробке.

Он побелел от злости, слова застряли в горле, а я тем временем повернулся и стал подниматься по лестнице. Уже открывая дверь, я услышал позади себя сдавленный выкрик:

— Идиот!

Не желая остаться в долгу, я ответил:

— Рад познакомиться с вами, господин Идиот...

Забрав документы, я возвращался тем же маршрутом, собираясь продолжить словесный поединок. Но мой противник покинул поле боя. Взяв у швейцара свои вещи, я в последний раз переступил университетский порог.

В сквере на скамейках сидели студенты, но моего противника среди них не оказалось. Я даже пожалел об этом, потому что настроение у меня было воинственное. Теперь мне было ясно, что этот тип, по, словам Гиты, служивший в охранке, тогда не узнал меня, да и сейчас еще не знал моего