Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

Катя знала, куда идти. Она слышала от других женщин в подвалах – о штабе в бывшем детском саду «Солнышко», где бойцы с жёлтыми повязками раздают еду. «Но за цену!» – предупреждали они, отводя глаза. Цену, которую никто не произносил вслух.

Катя не спала ночами, представляя, как это будет.

Её муж погиб в первые дни, разорванный осколком на улице, – она видела его тело, размазанное по асфальту, как мясо на бойне. Теперь только она и дети. «Я сделаю что угодно, – шептала она себе, гладя Ванину голову. – Что угодно, чтобы они выжили».

Она оставила детей с соседкой – старой бабкой, которая сама еле дышала, – и вышла в неизвестность.

Город предстал перед ней руинами: обгорелые машины, провода, свисающие как кишки, и запах горелой резины вперемешку с трупами.

Штаб был окружён баррикадами из мешков с песком и колючей проволоки. Бойцы у ворот осклабились, увидев её – худую, в рваном пальто, с волосами, спутанными от недель без мытья.

– О! Наша молочница пришла! – заорал один, с автоматом на плече, и остальные заржали, как гиены.

Подвал детсада, где раньше хранились игрушки, теперь был их логовом: на стенах похабные рисунки мелом и надписи вроде «Русские шлюхи сосут бесплатно». В углу бочка с самогоном, воняющим сивухой, а на полу матрасы, заляпанные кровью, спермой и бог знает чем ещё. Воздух был тяжёлым, пропитанным потом и страхом.

Ангел – их командир, азовец с татуировкой на шее, – сидел на ящике, чистя нож.

– Ты будешь сосать ствол, а твои дети будут есть хлеб, – сказал он спокойно, как будто предлагал чай. – Это называется… семейные ценности.

Катя стояла, глядя в пол, сердце колотилось, как пойманная птица. Она кивнула. Что ещё оставалось? Они раздели её быстро, грубо, толкая на матрас.

Первым был Ангел – он вонял перегаром, хватал за волосы, бил по бёдрам.

– Соси, сука, как будто от этого зависит твоя жизнь, – шипел азовец сквозь зубы.

И она выполняла указания, давясь, слёзы текли по щекам, а в голове крутилось: «Для Вани. Для Алины».

Когда всё кончилось, они швырнули ей буханку чёрного хлеба и пару сухарей.

– За «тихий режим» – плюс два, – усмехнулся Ангел.

Катя оделась дрожащими руками, схватила еду и побежала назад в подвал. Дети кинулись к ней:

– Мама, мама, ты нашла еду! – в голос закричали Алина и Ваня.

Она резала хлеб тонкими ломтиками, чтобы хватило надолго, и улыбалась сквозь слёзы: «Да, цветочки мои. Мама всегда найдёт».

Это был первый раз. Но не последний.

Апрель 2022 года. Штаб на базе детсада «Солнышко».

Катя стояла перед самодельным «прейскурантом», нацарапанным чёрным маркером на доске для объявлений. На краю доски всё ещё висела довоенная фотография утренника: дети в бумажных коронах, улыбающаяся воспитательница, шарики. Теперь поверх этой идиллии – надпись: «Для гражданских сук».

Строчки жгли глаза: «базовый пакет» – одна буханка чёрного хлеба за одного бойца, 5–7 минут, плюс два сухаря за «тихий режим», чтобы не кричала; «премиум» – банка тушёнки за двух бойцов одновременно или одного VIP, который бил по рёбрам и требовал смотреть ему в глаза; эксклюзив – шоколадка «Свиточ» за особую услугу – «глубокая глотка», где Катя должна была держать во рту заряженный пистолет, пока бойцы «обслуживаются».

Условие: каждые пять минут засовывать его глубже в горло, за рвотный рефлекс – Ангел угрожает спустить курок.

Штрафы: два сухаря за слёзы, банка тушёнки за сопротивление, удар прикладом за «неуважение». Катя читала это, и её пальцы дрожали, сжимая подол рваного пальто. Она уже не плакала – слёзы кончились ещё в марте. Осталась только пустота, которая жгла изнутри, как кислота.

Катя уже знала ритуал наизусть.

Раздеться. Не смотреть в глаза. Глядеть в стену, где всё ещё виднелся детский рисунок – солнце, травка, кривые буквы «АБВ». Она раздевалась быстро, механически, как будто это не её тело, а чужое. Запах в подвале был невыносимый – табак, самогон, детский крем, которым они мазали руки после «процедур».

Самое страшное – это была не боль. Не удары. Не их руки, впивающиеся в её кожу. Самое страшное – их разговоры.

– Сегодня опять этих русских свиней на мясокомбинате хоронили, – хохотал один, пока другой застегивал ремень.

Они обсуждали это при ней, как будто она не человек, а мебель. Младший из них, пацан лет девятнадцати, был «добрее» других. Он всегда накрывал её лицо своей вонючей футболкой.

– Чтобы не видеть твоих глаз, – бормотал он, и Катя не знала, что хуже: его «забота» или откровенная жестокость остальных.

12 апреля Ваня стал совсем плох. Его рёбра торчали, как у скелета, кожа пожелтела, а глаза смотрели куда-то в пустоту.

– Мама, я не хочу умирать, – шептал он, и это разорвало её сердце на куски.

Катя пошла в штаб с одной мыслью: ей нужны две банки тушёнки. Две, чтобы Ваня продержался.

Ангел выслушал её, ухмыляясь, и предложил «бонус».

– Дашь сразу пятерым – получишь ещё плитку шоколада, – сказал он, поигрывая ножом.

Катя кивнула, хотя внутри всё кричало: «Умри, но не делай этого». Но она не могла умереть. Пока Ваня и Алина ждут её в подвале.

Её повели в дальний угол, где на полу лежал матрас, пропитанный мочой и кровью. Страница из книги Чуковского, разорванная и мятая, прилипла к её коленям, пока она стояла на четвереньках. Боец с татуировкой «88» на ключице сунул ей в руки потрёпанный сборник детских стихов.

– Читай, сука! – рявкнул он, тыча стволом пистолета ей в висок.

Катя открыла книгу, голос дрожал:

– У меня зазвонил телефон…

– Громче! – удар прикладом по спине сбил дыхание, но она продолжила.

На пятой странице он засунул ствол ей в рот. На двенадцатой пришёл второй боец, чтобы «послушать». На восемнадцатой она заметила карандашную пометку: «Алёша, 5 лет, выучил наизусть!» Это было как нож в сердце – где-то там, в другой жизни, дети читали эти стихи на утренниках. А теперь она, голая, избитая, с пистолетом у виска, читает про доброго доктора Айболита, пока они ржут и заставляют её стонать, как больное животное.

Когда всё закончилось, младший боец – тот самый, с футболкой – сунул ей в руку половину шоколадки «Свиточ».

– Это… за стихи, – пробормотал он, отводя взгляд.

На обёртке были пятна крови. Катя не хотела думать, чья она. Она засунула шоколадку в карман, схватила «призовой шоколад», тушёнку и хлеб и побежала к детям. В подвале она мылась ледяной водой из ведра, пока кожа не покраснела, но запах табака и пота все равно не