Историческая проза читать бесплатно и без регистрации. Cтраница 212

Во второй книге дилогии «Рельсы жизни моей» Виталий Hиколаевич Фёдоров продолжает рассказывать нам историю своей жизни, начиная с 1969 года. Когда-то он был босоногим мальчишкой, который рос в глухом удмуртском селе. А теперь, пройдя суровую школу возмужания, стал главой семьи, любящим супругом и отцом, несущим на своих плечах ответственность за близких людей.Железная дорога, ставшая неотъемлемой частью его жизни, преподнесёт ещё немало плохих и хороших сюрпризов, не раз заставит огорчаться, удивляться или веселиться. В книге использованы фотографии из личного архива автора.© Автор Виталий Фёдоров© Редактор Владимир Фёдоров, e-mail: [email protected]© Корректор Ольга Давыденко

Почти тысячу лет мужчины отказывались признавать существование единственной женщины, которая в течение двух лет возглавляла Римско-католическую церковь…После жестокого убийства норманнами брата юной Джоанны, девушка переодевшись в его платье направилась в монастырь, где провела несколько лет среди монахов, выдавая себя за мужчину. Но ее тянуло к новым свершениям, и она отправилась в Рим. Не помышляя о папском престоле, Джоанна шаг за шагом приближалась к нему…

Что было бы, если бы знаменитая писательница Джейн Остин писала мемуары? Что было бы, если бы через двести лет их обнаружили в старом сундуке на чердаке старинного дома и опубликовали? Наверное, из этих мемуаров мы узнали бы много нового о любимой писательнице и совсем другими глазами взглянули на ее книги, каждая из которых отражает какую-то часть ее жизни. И возможно, история ее любви к мистеру Эшфорду, о которой рассказывается в романе Сири Джеймс, не показалась бы нам такой уж невероятной.

Повесть о необычных приключениях святого Павла

Освенцим — рядом с деревней, Биркенау — за железной дорогой. Угрожающе высятся сторожевые башни, наводя гнетущий страх на людей. Здесь нет уже часовых, нет пулеметов, сеющих смерть. Во тьме не рыщут прожекторы. Не слышно стука кованых эсэсовских сапог и грубой брани мрачных охранников. Не видно скелетоподобных призраков, бредущих навстречу гибели.Но страшное прошлое оживает, как только входишь в ворота бывшего лагеря и оказываешься за двумя рядами колючей проволоки, на которой сохранились таблички с грозной надписью: «Ахтунг!» — «Осторожно! Ток!»

В Бухаре говорят: «Если солнце освещало лучами бедный бухарский народ, то это продолжалось только три дня, когда Сала-Эддин был заместителем его величества эмира бухарского». А некоторые неверующие говорят: «Никогда никакого Сала-Эддина не было!»

Роман Фармана Керимзаде «Снежный перевал» отображает события, происходившие в одном из горных районов Закавказья в 20—30 годах. Писатель рассказывает об исторически знаменательном и сложном этапе советской деревни — коллективизации.

Ранее не публиковавшийся исторический роман Дмитрия Фурманова.

Все понимали, что это конец, и быстрее, отчетливее всех это понял, как всегда, Гитлер. Он победил вопреки очевидности, глава истории, начатая им, не кончится с физической смертью зачинателя. Надо доиграть свою собственную игру, чтобы хорошо, достойно, даже величественно шагнуть в вечность, и Ева хотела войти в историю с гордо поднятой головой, как его жена…

Всеволод Соловьев так и остался в тени своих более знаменитых отца (историка С. М. Соловьева) и младшего брата (философа и поэта Владимира Соловьева). Но скромное место исторического беллетриста в истории русской литературы за ним, безусловно, сохранится.Помимо исторических романов представляют интерес воспоминания

«…Помнится, еще в молодости мне встретился любопытный портрет благоприятного человека в очках, под изображением которого пудель тащил в зубах инвалидные костыли. Это был портрет Николая Ивановича Кривцова. Писать о нем легко, ибо его не забывали современники в своих мемуарах, но зато и трудно, ибо перед этим человеком невольно встаешь в тупик: где в нем хорошее, а где плохое? Одно беспокойство…»

Молодой московский врач, потерявший жену, бежит от грусти и в качестве средства избирает рискованную поездку в Багдад…

«…конец 70-х годов и все последующее десятилетие оказались очень плодотворными для писателя. <…> Но наиболее зрелым произведением этого периода явился большой двухтомный роман «Мор на Москве», позднее получивший название «На Москве». После «Пугачевцев» именно этой монументальной фреске из жизни Москвы 70-х годов XVIII столетия было посвящено наибольшее число критических откликов. Причем отклики эти были более доброжелательными, чем обычно. <…> Действительно, рассказ об эпидемии чумы в Москве в 1771 году, ставшей возможной лишь благодаря некомпетентности и удивительному невежеству власть предержащих и приведшей к окончившемуся кровопролитием народному возмущению, не просто впечатлял, но и заставлял задуматься над природой власти в абсолютистско-крепостническом государстве.