Ульрих Бехер - Охота на сурков

— Хотя?

— Такое поразительное сообщение…

— Что за поразительное сообщение?

— …Что Тифенбруккер бежал из Дахау, должно было бы привести меня в состояние бодрствования. Но я теперь сплю крепко, как сурок, впавший в зимнюю спячку. Да, кстати, забыла тебе сказать… в двенадцать пятнадцать мне надо к Тардюзеру, мы договорились с ним на прошлой неделе. До двенадцати он консультирует в водолечебнице.

— Это хорошо.

— Что?

— То, что тебя еще раз посмотрит Тардюзер.

Курортный врач жил и принимал в нескольких шагах от отеля Пьяцагалли, около шоссе, ведущего к Кампферскому озеру.

— Сколько это продолжится?

— О боже, Требла, наверняка не больше получаса. Можешь подождать у него в приемной… Только лучше не входи в кабинет.

Лицо Ксаны опять показалось мне чуточку слишком «сделанным».

— Я подожду лучше у Пьяцагалли, приемные врачей, на мой вкус, чересчур стерильные.

— Очевидно все, кроме приемной Максима Гропшейда, — сказала она, поднимая плечо, — ее ты не считал чересчур стерильной.

Я созвал «среди себя» военный совет и принял решение устроить у Пьяцагалли нечто вроде командного пункта. В одном лице я теперь совмещал все: и дивизионного командира, и батальонного командира, и командира полка, равно как и разведгруппу в составе одного-единственного бойца. И вот это-то — самое малочисленное из всех возможных пехотных подразделений — должно было провести операцию «ОХОТА-НА-ОХОТНИКОВ-ДО-СУРКОВОХОЧИХ».

В понедельник 20 июня —

ЧИЛБИ

на праздничной площадке ресторана «Мельница на Инне».

Начало праздника в 18.00.

Вещевая лотерея! Тир! Танцы!

Для вас будет играть

Знаменитый бернский сельский ансамбль

«ДВОЙНОЕ ЭХО ГОЛУБОГО ОЗЕРА»

Ярко-зеленый плакат висел рядом с вращающейся дверью Американского бара Пьяцагалли. Ярко-зеленый… Ярко-зеленая толстушка фрейлейн Верена Туммермут в своем пушистом пальто — Верена Туммермут, «помолвленная» с красавцем солдатом Цбрадженом, служила кельнершей в этой самой «Мельнице на Инне», заведении, которое, по швейцарским понятиям, было не только до странности запущенным, но и пользовалось весьма дурной славой. Я придержал вращающуюся дверь для Анетты; она, как жонглер, балансировала с полным подносом.

— Savez-vous, monsieur, ce que ça veut dire, Chilbi? C’est une kermesse[216].

Праздник по случаю освящения храма. Ну да, народное гуляние. Какое мне дело до их праздников?

Я заказал кампари с содовой.

— Да, чтобы не забыть, мадам Анетта… если кто-нибудь позвонит мне сегодня и пожелает говорить со мной, передайте ему, пожалуйста, что… словом, пусть позвонит мне еще раз около пяти.

— Parfait[217].

Я сел за столик перед площадкой для боччи (где сейчас не играли), на самом солнцепеке. С этим солнцем Санкт-Морица, с горным солнцем, не могли сравниться никакие смеющиеся солнца на плакатах. Итак, я сел, приставил к глазу монокль, защищенный от солнца черной насадкой, и отпил глоток кампари, что принесла Анетта. Вид был отсюда великолепный: часть курорта, чьи минеральные источники восхвалял уже четыреста лет назад доктор Парацельс, вилла «Муонджа», на которой, к моему величайшему удивлению, играли в пинг-понг те две белокурые бестии с двумя господами в кафтанах. Сие странное явление еще должна была разъяснить моя разведгруппа (в составе всего одного человека — меня самого). А вот и сходни, те самые, с которых полетел в озеро хозяин типографии Царли Цуан с двумя каменными тумбами в рюкзаке! Сейчас там лениво сновало множество лодок. Две из них, видимо, стали на якорь, хотя вся команда была на борту. (В полдень редко рыбачат.)

— Le pauvre monsieur Zuan[218], они его все еще не нашли, — У столика стояла Анетта, хрупкая, худощавая кельнерша родом из Женевы; правой рукой в напульснике она прикрывала глаза от солнца. — Они привезли армейских водолазов, mais le courant, vous savez, видно, течение его emporté[219].

— Снесло?

— Exactement[220]. Как поживает мадам?

— В данную минуту она здесь рядом у доктора Тардюзера.

Анетта бросила на меня приветливый взгляд и сказала со значением:

— А вы знаете, что docteur Тардюзер — один из самых известных гинекологов des Grisons?

Тардюзер — известный гинеколог? Ненароком оброненные Анеттой слова возбудили во мне неприятное подозрение, я почуял неладное. А что, если Тардюзер — по внешности врача, эдакого гризонско-альпийского рубахи-парня, я бы никогда не предположил, что он крупный гинеколог, — а что, если Тардюзер, тщательно наблюдая за выздоравливающей Ксаной (у нее был легкий бронхит, который прошел уже недели три назад), в свою очередь кое-что заподозрил? Может быть, он напал на след «незначительного хирургического вмешательства», которое в свое время произвел Гропшейд?.. Неужели вмешательство привело к спайкам, позднее приведшим к миоме? Быть может, Тардюзер предполагает даже, что эта опухоль недавно «переросла в злокачественную»? Тем самым легко объяснить загадочное поведение Ксаны по отношению ко мне. Эту ее совершенно новую для меня повышенную чувствительность. Все можно объяснить только так, только чем-то экстраординарным, и только так можно объяснить поразительную сонливость Ксаны. Неужели Тардюзер дает ей для успокоения наркотики? Внезапно все непонятные действия Ксаны, подобно разрозненным клочкам в головоломке, соединились воедино. Бронхиты… Добросовестные осмотры Тардюзера, не ограничивающиеся одними лишь дыхательными путями. Свои подозрения насчет рака он сначала не высказывал. Ксана в полном одиночестве поехала в Санкт-М., несомненно, к Тардюзеру. Она заставила его раскрыть карты. Быть может, курортный врач хотел поговорить со мной, но Ксана не желала вмешивать меня в это дело. II тогда он признался Ксане, что при недавнем осмотре заподозрил карциному матки, но сейчас исключает этот диагноз. Возвращение Ксаны в Понтрезину, чувство освобождения, которое показалось мне таким странным и даже нелепым. Поездка в Кастасенью. Прогулка в Сольо. Свет в озере. Я разыгрываю из себя частного детектива в Сильс-Марии, а в это время у Ксаны, наверно, появляется новый симптом и она находит повод без моего ведома опять встретиться с «одним из самых известных гинекологов Гризона», который на сей раз берет на лабораторное исследование кусочек больной ткани. Неужели «древнее лицо клоуна» в ущелье Оберхальбштейн было не галлюцинацией Треблы (вызванной слишком большой дозой эфедрина), а следствием короткого припадка физического недуга… или приступа страха? Страха перед результатом лабораторного исследования? И вот сегодня днем, как раз сейчас, Тардюзер, возможно, признается своей пациентке в том, что…

Понедельник. День аттракциона ужасов. 12 ч. 40 м.

Я вытащил пухлое письмо, которое сунула мне мадам Фауш, и вскрыл его, нарушив тем самым тайну личной переписки.

Эльзабе Джакса р. А.[221] Орль Тессегье Poste Restante. Мурска-Собота, Югославия, Радкерсбург, где у меня больше нет сил прозябать, 17.VI. 1938.

Ксаночка, любимый мой Соболенок!

Около недели назад из Санкт-Морица пришло п-мо от одного совершенно незнакомого нам адвоката по имени Гауденц де Колана, в котором тот весьма настойчиво предлагал нам немедленно встретиться с ним на Хваре. Так, словно мы его закадычные друзья.

У нас не появилось ни малейших сомнений, что этот д-р де Колана — изобретение твоего изобретательного мужа, который, памятуя, что все адресованные нам п-ма гестапо прочитывает от корки до корки, заклинал нас в завуалированной форме как можно скорее выбраться из так назыв. Великогерманского рейха. Ты знаешь, мы с твоим Треблой не всегда придерживаемся одного мнения, и все же я готова теперь рвать на себе волосы из-за того, что не заставила Гюль-Бабу исполнить настоятельную просьбу мним, д-ра де Коланы. Но какой смысл в этом — я имею в виду рвать на себе волосы, — если у меня теперь и так с волосами не густо?

За это время ты, конечно, узнала от дедушки К., какая ужасн. история с нами очень скоро приключилась.

Один из его знакомых — он ведет дела с швейц. торговой палатой в Белграде — приехал в Радкерсб. и навестил меня у Орля Т., самым трогательным образом взявшего меня на свое попечение. И без всяких задних мыслей — что ни говори, а мне уже 55… К тому же, если женщина вот уже 15 лет имеет такого упорн. поклоника, как граф Т., который теперь уже тоже человек не первой молодости и к которому, между прочим, Гюль-Баба меня никогда не ревновал (как тебе известно, они часто выезжали верхом на совместную прогулку по Мур-Ауэну), то она уже давно успела приручить его, своего постоянного старого поклоника (уже два раза я сделала ошибку в одном слове — надо, разумеет., писать не поклоник, а поклонник), и он теперь такой же ручной, как дрессированный пудель, каждый день лает свои комплименты, но не кусает. Довольно-таки неудачное сравнение, оно не пристало дочери королевского главного лесничего, ведь пес никогда не укусит псину, но ты сама все понимаешь.