Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Автор работы по этнографии чеченцев, состоящей из двух частей: «Рассказ офицера, бывшего в плену у чеченцев с 24 июля 1847 по 1 января 1850» и «Нечто о Чечне. Заметки о виденном, слышанном и узнанном во время плена у чеченцев с 24 июля 1847 по 1 января 1850». Первая часть содержит рассказ о пленении и освобождении автора, вторая — описание системы организации жизни и быта чеченцев. Его воспоминания были опубликованы в 1856 году в газете «Кавказ», а в 1869 году перепечатаны журналом «Русский архив». Из примечаний автора ясно, что «все описанное здесь относится к Чечне, граничащей к северу реками Аргуном и Сунжей; к востоку — Канчалыковским хребтом; к югу — хребтом от Маиртула до Воздвиженского, и к западу — рекой Аргун».
Работы И. А. Клингера, насыщенные фактологическим материалом, точно подмеченными и зафиксированными деталями и подробностями, написанные добротным литературным языком, не потеряли со временем своей актуальности.
Во время распространившейся в 1847 году сильной холеры командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории 12 июля командировал меня до города Кизляра и обратно в Ставрополь с целью убедиться лично: исполняются ли в станицах, городах и селениях предварительно сообщенные предохранительные меры, долженствовавшие способствовать возможному ослаблению и прекращению развития болезней, и собрать сведения о заболевших, умерших и выздоровевших. Исполняя возложенное на меня поручение, на пути я сам заболел; но получил с помощью медика в станице Щедринской облегчение в течение четырех дней и следовал далее до Кизляра.
На обратном пути, по выезде со Староглазовской почтовой станции 24 июля, на полдороге к Альбецкому посту, сначала лопнула шина на правом переднем колесе, потом отломился кусок железа, далее отпала вся шина и через полверсты отлетела половина обода со спицами. Повозка остановилась.
Был 2-й час дня, неимоверно знойного. Сильный, порывистый, еще с утра дувший западный ветер, от которого близ Кизляра полноводный Терек прорвал плотину, нес тучи пыли и песка.
Ямщик, сбросив вожжи и отстегнув одну от правой пристяжной лошади, начал увязывать остальную половину колеса, чтобы как-нибудь дотащиться до бывшей недалеко, на Альбецком посту, станции. Я невольно обратил на это внимание, нисколько не подозревая присутствия неприятеля в близком от дороги лесу, коим покрыто левое притеречное пространство, тем более что кроме постов по тракту расположены еще станицы и посты по Тереку, а за ним укрепления на Кумыкской плоскости.
Заметив, что ямщик увязывает колесо несообразно с целью, я приказал ему продернуть ремень иначе.
Взвившаяся порывом ветра пыль заставила его невольно поднять голову: он вскрикнул.
Оглянувшись, увидел я в двух шагах от себя неприятеля. Я не успел вынуть шашку и соскочить с телеги, как на самом скачке был схвачен. Ямщик тоже.
Связав нас по рукам и за шеи, увлекли в лес с лошадьми, телегой и вещами. Там чеченцы разобрали по рукам вещи, трех лошадей, сломали и спрятали телегу, закусывали и отдыхали всего не более получаса, имея часовых на высокой груше, которых там растет достаточно.
Я ничего не ел, хотя мне предлагали кусок черствой пшеничной лепешки. Я был спокоен, как никогда или редко в жизни — и в момент, когда меня схватили, и когда я сидел в лесу уже связанный.
Окинув взором, я насчитал 17 чеченцев (но ошибся одним — их было 18), оборванных, босых, с ружьями, кинжалами и в тулупах.
Тут вспомнил я виденный мной месяц тому назад сон: дорога, налево лес, направо зеленеющая поляна; себя, ехавшего по дороге в карете, на которую напали разбойники и увлекли меня.
Это сновидение подтвердилось наяву, кроме кареты, во всех мельчайших подробностях: лица, костюмы, местность — всё как в натуре. Карета, как закрытый экипаж, по моему объяснению, означала такое положение мое в момент внимания на увязку колеса, которое не позволяло мне ничего видеть в стороне.
С воспоминанием сна меня тронула серьезность моего положения; но думать было некогда — все поднялись и густыми чащами леса рысцой пробирались в различных направлениях. Причины последнего: незначительное лесное пространство до Терека и вдоль оного, много остававшегося времени до вечера и погоня казаков, которых чуть слышные крики раза два доносило к нам ветром. Перебегая в лесу поляны, чеченцы нагибались и меня заставляли гнуться, отдавая приказание прикладами. Расправляли руками след на траве и зигзаги бега всегда направляли в сторону, противную от преследования казаков, за наблюдением движений которых некоторые из чеченцев на бегу лазили на деревья.
На одной из полян сумерками встретились нам два конных казака. На вопрос их: «Кто идет?» чеченцы отвечали залпом из нескольких ружей, но казаки ускакали. Беготня по лесу продолжалась часов до 9 вечера. Под конец я устал: пот капал сквозь суконное платье мое, одышка и бессилие одолели — я упал. Приклады не помогли, и версты полторы до реки меня тащили под руки насильно. Было уже совсем темно; ветер выл, лес шумел; полноводный, с версту шириной, Терек ревел в полном смысле слова.
Разделись, платье уложили в тулуки (или бурдюк — это есть цельная шкура, преимущественно снятая с козла; все отверстия крепко завязываются, кроме одного, через которое его надувают и завязывают. Шерсть остается в середине), подвязали их на спину и бросились в бешеную реку. Меня взяли под руки, потому что я не умел плавать. Половину шли, доставая дна, половину плыли: течением хотя снесло далеко, но добрались до обрывистого берега и вскарабкались, хватаясь за сучья деревьев. Тут меня схватил страшный пароксизм лихорадки: одновременно явилась неодолимая жажда, за ней утоление, рвота — и как ни в чем не бывало: я выздоровел. Прошло около часу, покуда все собрались и оделись, и затем отправились далее по направлению к аулу Илисханюрт, шибко и всю ночь. Подойдя на рассвете к подошве хребта Качкалык… остановились, отдыхали часа полтора и следовали далее по дороге через лесистый хребет. Часов в 8 утра прошли Илисханюрт, а в 11-м прибыли в аул Оспанюрт, местопребывание Тарама, пятисотенного начальника, и вожатого партии (25 июля 1847 года).
Путь от Качкалыка до Оспанюрта оглашался выстрелами из ружей и обычной, единственной во всех случаях песней «Ля-илляга-иль-Алла», выражением радости о приобретении дарованной Небом добычи.
Толпа старых и малых, мужчин и женщин с любопытством смотрела на