Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

Пушкин нервничал, то и дело подходил к окну. Апрель 1829 года выдался в Москве прохладным, но чувствовал он себя так, будто находился в августовском Кишиневе, и по старой привычке уже несколько раз выбегал к рукомойнику и лил воду себе на голову. Это не помогало, возбуждение не спадало, и жар не проходил. Наконец он скинул с себя всю одежду, набросил на голое тело халат и застыл со скрещенными на груди руками. Таким и застал его граф Федор Толстой, по прозвищу Американец.

— Входи, Федор Иванович, входи. У нас в Африке все так ходят, — сказал он опешившему Толстому и распахнул халат. — Ну, чистая Венера Медицейская — правда, в обезьяньем обличье. Как тебе, Федор Иванович?

Это неуместное, «с тухлинкой» по определению Нащокина, озорство было от смущения. Ему хотелось броситься к Толстому с вопросом «Ну, что, что Гончаровы?! Дали ли согласие?!», но, боясь, что граф Федор ответит на его горячность чем-нибудь циническим, Пушкин повел себя так, будто известие, с которым Толстой прибыл от Гончаровых, дело не самое важное и может подождать. Да и то: тридцать лет — возраст, в котором не пристало терять головы из за шестнадцатилетней девочки, едва начавшей выезжать и свет.

— Ну, Венера не Венера, а с Корочаровым поспорить можешь.

Корочаров был внебрачным сыном Валерьяна Зубова, брата екатерининского фаворита. В бытность свою юнкером Уланского полка он отличился тем, что однажды во время морского купания, увидев гуляющего по берегу шефа полка великого князя Константина Павловича, выбежал из воды в чем мать родила, вытянулся в струнку и гаркнул: «Здравия желаю, Ваше высочество!» Опешивший великий князь только и вымолвил: «Храбрый будет офицер».

— Чем порадуешь меня, Федор Иванович? — спросил Пушкин, но тут же, словно не желая переводить разговор на серьезный лад, продемонстрировал смешную копию Константина Павловича — прижав для верности карикатуры нос указательным пальцем и тем превратив его в пуговку.

— Старая карга не сказала ни «да», ни «нет». Ты напугал ее своими противуправительственными речами. Почтенная Наталия Ивановна опасается, что тебя сошлют в Сибирь и дочь отправится за тобой на манер Волконской, — сказал Толстой и усмехнулся: — У моей макаки бедра были твоих покруче.

Пушкин смешался. С обезьяной он себя сравнил, потому что вдруг вспомнил свое лицейское прозвище, но Толстой отнес его слова на счет совсем другой обезьяны. Ходили смутные слухи, будто, отправившись в кругосветное плавание с Крузенштерном, Толстой от скуки завел себе в каюте обезьяну и жил с ней, как с женщиной, а потом, когда его за нечистую игру в карты ссадили на Алеутских островах, пустил сожительницу на жаркое. Граф Федор относился к этим слухам как к сущей безделице, но повторять их ему в лицо было чрезмерным нахальством. Среди трех с лишим десятков дуэлей Толстого многие случились куда по менее значимым поводам. Но сегодня граф Федор, похоже, был настроен благодушно.

— Недаром она желала получить уверения в моей благонадежности от правительства, — пробормотал Пушкин и подумал совсем о другом: «Пожалел, Федор Иванович, женишка, пожалел. А в другое время без внимания не оставил бы...» Три года назад, кабы не друзья-миротворцы Соболевский с Нащокиным, быть бы их с Толстым поединку. Но Бог не захотел...

- Что проще — обратись к Бенкендорфу. Нет уверений, которых он тебе не сможет дать, рассмеялся Толстой. — И кроме того, будущая тещинька Наталия Ивановна желает досконально знать твои денежные дела. Согласись, душа моя, это право ее и святая обязанность. Когда повеса, вроде тебя, просит отдать ему такое сокровище, как Натали, следует все предусмотреть. Представь натурально: наступит тебе какой-нибудь поручик в театре на ногу и грубость в ответ на твое замечание скажет; ты и рад бы, может, избежать дуэли, потому что противно, право, голову под пулю какою-то дурака подставлять, —да увы! Желания наши и возможности тут расходятся. Всегда найдется болтун, который раззвонит повсюду, будто ты струсил. Зная это наперед, ты поручика, конечно, вызовешь, а там или ты его, или он тебя... Лотерея-с!.. А помирать, когда дома ждет молодая жена, да красавица к тому ж... А там еще детки пойдут...

— Что ты такое говоришь, Федор Иванович? — наконец опомнился Пушкин. — Хоронить меня вздумал!

— Переход в женатое качество тоже своего рода похороны, — заметил Толстой.

— Но ты то женат, детей производишь - и ничего! Выходишь к барьеру без боязни, как встарь!..

— Я другое дело, - сказал Толстой и посуровел: Пушкин опять сказал бестактность. Жена Толстого рожала часто, по младенцы недолго задерживались на белом свете. Когда умирал очередной ребенок, граф доставал секретный синодик, куда записывал убитых своей