Княжьи люди - Алексей Сергеевич Лисичников

– Как там они меж собой столковались, я того не ведаю.

– Не ведаешь?! – воскликнул Юрий Всеволодович, выказывая этим безмерное изумление. – Ты, десница Путислава! Верный человек во всех его делах! Недаром же из всех его ближников в этом набеге был ты один! Братья во всем тебе доверяют! И ты о них можешь чего-то не знать?!

Жилята молчал, заедаемый совестью. Терзаясь собственной неспособностью выгородить своего боярина и казня себя за то, что так подвел его младшего брата, он более не осмеливался смотреть в глаза великому князю. Бесцельно глядя в дальний угол на сваленные там, видно за ненадобностью, и едва различимые во тьме какие-то предметы походного скарба, он уже почти с безразличием ожидал прямого вопроса об участии во всем этом деле самого Путислава.

«Князь-то, видать, все уже знает. А коли так, то на кой он меня взялся пытать? А, все одно, запираться нет проку».

– Сколько Мечеслав увел с собой суздальцев? – неожиданно спросил Юрий Всеволодович, и Жилята без запинки назвал ему число, которое последнее время никак не шло из его головы.

– Пятьдесят шесть.

– А вернулся ты один! – указав на воина пальцем, обличающее провозгласил великий князь. – А прочие где? Не ведаешь ты! Полсотни христиан, и это только суздальцев. Кто их загубил? Кому ответ держать?! Молчишь?

Жилята, вдруг разглядев в сваленных в углу вещах седло, снятое с Гнедого, вспомнил бой. Вспомнил поединок. Вспомнил что, как и для чего делал последние дни. Сразу же, будто оттуда, из глубин памяти, стала подниматься злость на все вокруг.

– Так Мечеслав, может статься, уже и ответил. За все их души разом, да перед самим Господом! – стараясь сдерживаться, произнес он, но князь, видимо уловив перемену в настроении собеседника, посмотрел на него с удивлением:

– Так это перед Господом! А что перед людьми? Перед родней полста с лишним воинов? Перед наилучшими семьями Суздаля. Перед ними кто ответит? С кого они спросят? Мечеслава тут нет. А есть ты, Жилята! Так что тебе ответ и держать! – Великий князь помолчал, отмечая отразившуюся на лице Жиляты муку, и, сильно смягчив голос, добавил, почти ласково: – Или, может быть, твоему боярину?

Жилята молчал, оторопело глядя на великого князя. К нему запоздало, но с тяжкой неотвратимостью пришло понимание.

«Он хочет, чтобы я сам указал на Путислава перед вятшими людьми Суздаля. Он ведь прочил Жирослава нам на воеводство. Но бояре ему отказали, Жирослав де недавно живет в нашем городе. Чужак! Воеводой назвали опять Путислава. Князь же тогда не стал с ними спорить. Воеводу он признал, да видать, скрепя сердце. А ныне-то вон как оно обернулось. Ежели не сделаю, так как он желает, князь выставит меня перед нашим боярством. – Жилята вдруг еще сильнее почувствовал усталость. – Погубить своего боярина, чтобы спасти себя?»

Так плохо ему никогда еще не было. Откуда-то опять навалилась слабость. Точно такая же, как та в лесу, с которой он тогда боролся, с немалым трудом оставаясь в сознании. Теперь же, ощутив ее липкое касание, он тотчас же ему поддался, потянувшись навстречу, и скоро почувствовал, как летит куда-то…

Но он не смог нырнуть в омут беспамятства. Мокрый от проступившей испарины, лежал в полузабытьи, в котором все слышал и все понимал, но сделать ничего не мог, да и не хотел.

Рядом с ним, досадуя, негодовал великий князь владимирский Юрий Всеволодович. Прибежавший Лавр едва коснулся пальцами лба Жиляты и заявил, что тот в обмороке. Потом он и князь с жаром это обсуждали и Лавр вроде бы даже осмелился возражать. Наконец князь, будто спохватившись, спросил у лекаря, что это за гвалт снаружи и, услышав, что это вернулся с дружиной его брат Ярослав, засобирался уходить. У выхода он задержался, строго настрого наказывая Лавру поставить увечного на ноги как можно скорее и сразу же послать за ним. Жилята к услышанному отнесся с равнодушием. Ожидание нового допроса его нисколько не тревожило. Увязнув между явью и забытьем, он глухо, словно через стену, слышал голоса находившихся с ним рядом людей. При этом перед глазами проплывали видения, никак не связанные с происходящим сейчас и не имеющие никакого отношения к тому, что происходило когда-либо прежде. Они были подобны тем, что в час полуночи являются усталому человеку вестниками скорого и глубокого сна. Желая такого сна, Жилята открыл перед ним разум, так же, как вверяет свое тело зыбкой волне, ложась на нее спиной, выбившийся из сил пловец. Безучастный ко всему окружающему, он проявил к нему интерес лишь тогда, когда благодаря воинской привычке быть настороже, уловил перемену в мешавшем ему уснуть шуме. Откуда-то со стороны входа звучал голос, в этом шатре прежде не слыханный.

– Эрзян я не встретил. Сбежали они. Твердь их пуста. Бить было некого.

Жилята, борясь с собственным нежеланием, усилием воли выплыл из грез. Осторожно, опасаясь быть пойманным, он приоткрыл один глаз. В шатре, кроме него, были еще двое.

– Вот так! – Юрий Всеволодович, хмыкнув, прошелся по центру шатра и остановился в двух шагах от жаровни. – А наши? Из тех, кто ушел с Мечеславом, из них ты никого не встретил?

Лавра не было. Жилята догадался, что, пока он грезил, великий князь выпроводил лекаря, чтобы наедине поговорить со своим братом, к которому сейчас и обращался.

– Как же не встретил? – зло усмехнувшись, подошел к нему Ярослав. Закованный в броню, блестящую чешуйками из-под наброшенной на плечи шубы, он все же выглядел стройнее начавшего грузнеть Юрия. – Встретил! Холопов, что в их обозе были коноводами. Они, как сеча началась, так бросили все и в лес утекли. Их там не нашли, и они отсиделись. А после уж к нам вышли. Мне в ноги упали – смилуйся, княже. А меня такой гнев обуял! – Ярослав поднял к лицу крепко сжатый кулак. При этом он все время смотрел мимо брата, словно ему резали глаз искрящиеся переливы сверкавшего в огне жаровни дорогого шитья на кожухе Юрия. – За трусость я велел их, было, до смерти избить. И одного, не сдержавшись, сам ссек мечом. И прочих бы так же, да Всеволод вмешался, сын твой! Не губи, говорит, христианские души! Милосердный! В тебя, по всему! Но я так и быть – внял его просьбе. Троим остальным жизни оставил. Они же рассказали, что и как там было. –