Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой
Дело его стариковское, сторожевское, нехитрое, да и не лёгкое — глаз нужен. А так себе, сиди себе да думай вволю. И подумать-то есть о чем, потому — жизнь прожита длинная и пёстрая, как одеяло из лоскутков.
— А что,— не попить ли нам чайку?
Скинет рукавицы на стол, и оботрёт рукавом пот со лба.
— Чайку? — чайку можно. Сегодня Василию Петрову очередь, я вчерась ходил.
И пока Василий Петров ходил с ведрушкой в холодилку за чаем, говорят о том, о сём. Из ящика выкладываются кружки, сахар, хлеб.
— Д‑а. Вот и чай идёт.
— Наливай, что‑ль!
Кто-то стучит в проходную дверь. Старик подымается и, шмурыгая сапогами, идёт отпирать. В дверь входит другой старик, бородастый и сгорбленный с добрыми глазами, хитро притаившимися среди морщин лица. Под мышкой у него зелёная книга.
— 3‑д‑р‑а‑ствуйте! Чай да сахар компании.
— Милости просим. Здравствуй дед Левон. Жив ещё?..
— А то помер! Тебя переживу, даром, что ты молодой. Я, брат, продукция довоенная, крепкая,— на износ веку ей не будет, а ты теперешняя… Самого-то нет?..
— Здесь, где ему быть. Вышел только куда-то.
Дядя Левон, старший рабочий с прудов. Частенько он заглядывает на подпись, материальную книгу.
— А что ты так на продукцию сердит теперешнюю? Чем не потрафили? — заводит один из молодых рабочих, смеясь глазами.
— А как же, ну скажи! Товар наш взять, где-ж ему довоенного угнаться. Ни форсу такого нет, ни лоску.
Дядя Левон лезет в пиджак, достаёт из папиросной коробки дома заготовленную папироску, спички, и пуская дымом продолжает.
— Калоши тобе за свои денежки не сыщешь.
— А за что его, лоск-то! Раз сдёрнешь, и нет его. Скажем, сошьют тебе рубаху лощёную да блестящую и пойдёшь ты в церковь. Но дорогой тебя дождь застанет и воротишься ты в чём? Хорошо это? Ну, а галоши. Это-то, точно… Всё сразу разве сделаешь, сразу и блохи не убьёшь, не только социализм построить.
— Со‑ци‑ализма! На что она мне. И без ей проживем. Как отцы и деды жили, не тужили и не плакали.
Тут сторож Крылов, доселе молчавший, встаёт, и, сверкая молодыми глазами, начинает:
— Не дело, Левон, говоришь. Раньше ты сколько работал. А?
— Ну, 9 часов.
— А ещё раньше?
— Ну, десять. А тебе что? Тогда к теперяшнему не приравняешь. Поработаем,— отдохнём, потом ещё, ну и дело всё.
— А у тебя память-то, право плохая! Помнишь, как 12‑то работали? Забыл? В голову ровно молотком кто тебя дует, а ты стой. А ещё чего? Булку-то в праздник только и видал. А дети почему шли кривоногие и брюхатые? А ещё скажи на милость, почему молодые на стариков походили? Это с хорошей жизни, что ли? Аль забыл, как в пятом году и пораньше с флагами ходил, песни пел? Наша теперь фабрика, сами себе хозяева!..
— Да, фабрика-то наша, а гудки чужие. Не наши, стало быть, гудки.
— А чьи-ж?..
— А, да что ты пристал: — чьи-ж, чьи-ж! Подь ты в болото. Оно, конечно, облегчение вышло: ребята наши в школах.
Дядя Левон опять лезет в карман.
— Ишь, ты «Сафо» куришь, а говоришь! — проезжается кто-то относительно коробки.
— Сафо, которое из корешков фабрики «Дядя Левон и компания».
Дядя Левон чиркает спичку,— головка ломается.
— Ишь, и спички тоже вот. Шведские, а головки советские,— пять минут вонь, а потом огонь. Продукция с качеством.
В это время проходит мастер. Дядя Левон берёт шапку и уходит.
— Качай вторую пару. Сейчас в отбельную берут.
Поднимаются из-за стола, стряхивают крошки и идут. Мягкий шум ремня переходит в урчание: — перевели с холостого шкива.
А старик Крылов снова уселся на скамеечку и уложив голову на руки смотрит вперёд.
— Да‑а — говорит он, и опять затихает.
«Тверская Правда», 12 декабря 1926 года
