Мастер - Лора Котовская
Мысли мои тут же обратились к книге. Я почти всегда брал её с собой. Она лежала во внутреннем кармане, и я чувствовал, как сквозь грубую ткань куртки проступает её тяжесть — не просто вес бумаги и переплёта, а будто груз чего-то давно забытого, но теперь отчаянно требующего быть вспомненным. Куртка пахла почему-то дождём, дымом и немного непонятными травами — запахи въелись в ткань, смешавшись с моим собственным запахом, и от этого странного, будничного сочетания становилось ещё страшнее: будто я пытался спрятаться за самыми обычными вещами от того, что жило внутри. Даже пуговица на куртке, которая всегда чуть болталась, сейчас казалась мне чем-то вроде якоря — я нащупал её пальцами, покрутил, чувствуя знакомый холодный металл, и на секунду стало легче, будто я напомнил себе: «Я здесь. Я живой. У меня есть куртка, есть пуговица, есть рюкзак. Это моё».
Обожжённая книга не давала мне покоя ни днём, ни ночью. Её края были чёрными, словно кто-то специально водил по ним пламенем, стараясь уничтожить написанное, но не смог добраться до самой сути. На изломах обугленной бумаги виднелись тонкие, почти незаметные трещины — будто кожа, покрытая мелкими шрамами. Иногда, если поднести страницы ближе к свету, казалось, что в глубине черноты мерцает едва уловимый красноватый отблеск, будто угли ещё тлели где-то внутри. От неё тянуло сухим, горьковатым запахом — смесью гари и старой пыли, от которого у меня всякий раз слегка першило в горле, будто я вдыхал пепел забытых костров.
Этот запах был мне странно знаком, хотя я не мог вспомнить, где встречал его раньше: он цеплялся за память, как царапина, которую не удаётся стереть. И хуже всего было то, что этот запах начинал перебивать все остальные — даже запах дождя, дыма и травы на куртке, даже запах горячего чая, который я пил перед выходом, даже сладковатый запах булочек из столовой, который обычно так приятно щекотал ноздри. Теперь всё это тонуло в этой горечи, будто книга высасывала из мира все нормальные запахи, оставляя только свою тёмную, сухую суть.
Я прятал её в самых укромных уголках комнаты в общаге — под матрасом, где пружины скрипели каждый раз, когда я тянулся к тайнику, и этот скрип эхом отдавался в тишине пустой комнаты; между половицами, где пахло старой древесиной и пылью, осевшей ещё до моего рождения, — этот запах был сухим, горьковатым, с примесью чего-то затхлого, как у вещей, слишком долго пролежавших без движения; за книгами на полке, маскируя среди потрёпанных томов по истории и ботанике, будто она могла раствориться среди них. Корешки старых учебников были шершавыми на ощупь, с облупившейся позолотой, и на фоне их привычной, спокойной потёртости книга выглядела чужой — резкой, опасной, как осколок чего-то иного. Но стоило мне отвернуться хоть на минуту, как руки и глаза сами собой тянулись к ней, будто подчиняясь чужой воле, и я ловил себя на том, что стою у полки, не помня, как туда пришёл. Пальцы сами находили знакомые неровности обложки, и это раздражало — я не любил чувствовать себя марионеткой. В такие моменты я стискивал зубы и заставлял себя отойти, налить стакан воды, посмотреть в окно, пересчитать трещины на потолке — сделать хоть что-то, чтобы вернуть себе контроль. Вода в стакане была чуть мутноватой из-за старого фильтра, и когда я делал глоток, она отдавала железом, но я пил, потому что это было настоящее, осязаемое, понятное. Иногда я даже специально ронял ложку на пол, чтобы услышать этот резкий, металлический звон — он был таким нормальным, таким земным, что на секунду прогонял эту липкую, чужую тишину.
Сердце замирало, стоит только прикоснуться к обожжённым страницам, покрытым странными символами. Они не были похожи ни на один из известных мне алфавитов: угловатые, хищные, будто вырезанные не пером, а лезвием. На ощупь знаки казались чуть выпуклыми, словно их вдавили в бумагу с силой, оставив едва заметные бороздки. Когда я касался их подушечками пальцев, бумага казалась не сухой, а чуть липкой, как будто чернила ещё не до конца застыли — и от этого становилось не по себе, будто я трогаю что-то живое, что ещё не успело остыть. Я открывал том снова и снова, и каждый раз буквы представали передо мной как неведомый язык, чьи знаки ползали по бумаге, словно живые, перестраивались, меняли очертания, будто пытались ускользнуть от моего взгляда. Иногда мне казалось, что если я моргну чуть дольше, чем нужно, то, открыв глаза, увижу совершенно другой текст — будто книга сама решает, что мне дозволено знать в эту минуту. Однажды я даже задержал дыхание, считая секунды, чтобы проверить эту мысль, и когда открыл глаза, буквы действительно выглядели иначе — не новыми, а будто чуть более тусклыми, словно они устали от моего внимания. Я даже провёл по странице ногтем, пытаясь зацепить один из символов, будто это была просто краска, которая могла облупиться, но нет — знаки были частью самой бумаги, будто выросли из неё, как кристаллы соли.
Мне казалось, что память моя раздвоилась, и это было страшнее любого кошмара. Словно в одном уголке сознания хранились воспоминания этого тела — глухая боль в плече после неудачного падения с лестницы неделю назад, эта упрямая, почти мальчишеская привычка пить кофе с утра без сахара, потому что «так бодрее»; запах квартиры — смесь лавандового освежителя и старой мебели, которую никто не выносил годами, — этот запах въелся в стены, в шторы, в сам воздух, и я уже не замечал его, пока он вдруг не стал казаться мне чужим, слишком бытовым, слишком простым; лица знакомых, мелькавшие в коридорах академии, чьи имена я знал, но чьи жизни оставались для меня загадкой. А в другом — обрывки чужой жизни: вспышки, ощущения, запахи, которые не принадлежали мне.
Воспоминания о древних ритуалах, где дым от трав стелился по каменному полу, пах горечью полыни и сладковатой смолой; о тёмных алхимических практиках, где время теряло смысл, растворяясь в монотонном шипении жидкостей в колбах; о том, как я когда-то был магом, искавшим бессмертия, и как эта жажда сжигала меня изнутри сильнее любого огня — и в этих воспоминаниях я чувствовал не только жар, но и холод, пробирающий до костей, будто вечность — это не свет, а бесконечная, ледяная