Нарния 1-3 - Клайв Стейплз Льюис

желает ему мира и благоденствия. Да будет тебе известно, что, направляясь в сторону твоего дома, дабы вступить в брак с твоей дочерью, тархиной Аравис, я волею богов встретил ее в лесу, когда она только что завершила обряды и жертвы в честь Зардинах. Когда я узнал, кто она такая, то, восхищенный ее красотою и рассудительностью, воспылал любовью и почувствовал, что потускнеет для меня солнечный свет, если я тотчас же не возьму ее в жены. Поэтому я приготовил и свершил все подобающие для такого случая жертвоприношения и взял твою дочь в жены в тот самый час, когда ее встретил, и вернулся с нею в свой дом. А теперь мы оба умоляем тебя, чтобы ты как можно быстрее прибыл к нам, доставил нам радость своим присутствием и наставил нас своими речами. Кроме того, если можешь сразу привезти ко мне приданое моей жены, то соблаговоли сделать это незамедлительно, ибо оно понадобится мне по причине предстоящих мне вскоре немалых расходов и трат. И поскольку мы с тобою всегда были как родные братья, то уповаю, что не разгневаешься за ту спешку, с коей я женился на твоей дочери. Ибо причиной послужила лишь великая любовь, которую я питаю к ней. Засим вверяю тебя попечению всех богов.

Сын твой Ахошта».

Я отдала письмо, и мы спешно покинули Азимбалду, опасаясь погони. Кроме того, я боялась, что мой отец, получив такое письмо от Ахошты, немедленно отправит к нему вестника или поспешит к нему сам. А мне хотелось до того, как это раскроется, быть уже за Ташбааном. Такова суть моей истории и всего, что произошло со мною вплоть до этой ночи, когда за мною погнались львы, и я, переплыв соленую воду, встретилась с вами.

— А что стало с девушкой — той, которую ты опоила дурманом? — спросил Шаста.

— Скорее всего, ее высекли за то, что она так разоспалась, — равнодушно ответила Аравис. — Но мне не жалко: она была доверенной моей мачехи и шпионила за мной. Буду рада, если узнаю, что ее высекли на самом деле.

— По-моему, это не очень-то честно, — сказал Шаста.

— А меня не интересует, нравится это тебе или нет, — отрезала Аравис.

— И еще кое-что я никак не пойму в этой истории, — продолжал Шаста. — Ты еще не выросла и вряд ли намного старше меня. Как же ты могла выйти замуж в таком возрасте?

Аравис надулась и ничего не ответила. Вмешался Бри.

— Шаста, — сказал он, — никогда не спеши показать всем свое невежество. В семьях великих тарханов дочерей выдают замуж именно в таком возрасте.

Шаста покраснел (хотя в темноте это вряд ли кто заметил), почувствовав себя униженным таким оскорбительным выговором.

Тут заговорила Аравис, попросив Бри поведать их историю. Бри рассказывал, а Шаста слушал, насупясь, и думал, что незачем так подробно расписывать его падения и скверную езду. Бри, наверно, хотел этим всех позабавить, но Аравис ни разу не улыбнулась. Когда Бри закончил свой рассказ, они легли спать.

Наутро все четверо, то есть две Лошади и двое детей, продолжили свой путь. Шаста ехал и думал, насколько же все было приятнее, когда они путешествовали вдвоем с Бри. Потому что теперь Бри и Аравис, почти не переставая, говорили только друг с другом. Бри долго прожил в Калормене и проводил время среди тарханов и коней тарханов, поэтому, разумеется, они с Аравис имели очень много общих знакомых и бывали в одних и тех же местах. Она то и дело обращалась к нему:

— Но если ты сражался в битве у Залиндреха, то должен был встретить моего кузена Алимаша…

И Бри отвечал ей:

— Ну да, Алимаш там был, но он командовал отрядом колесниц. Мы стояли далеко от них, и у меня не было знакомых среди лошадей, которых запрягали в колесницы, но знаю, что Алимаш — очень достойный и благородный молодой человек. После того, как мы взяли Тайбет, он насыпал мне полную торбу сахара.

Или Бри говорил:

— Прошлое лето я провел внизу, у озера Мезреель.

И Аравис подхватывала:

— Я тоже бывала на Мезрееле. Там живет моя подруга, тархина Ласаралин. Какое восхитительное место! Сколько садов и озер! И долина Тысячи Ароматов!

Бри совсем не собирался оставлять Шасту в одиночестве, но мальчику порою казалось: именно этого Конь и добивается. На самом деле никто не хотел его обидеть. Просто Бри и Аравис, вспоминая уйму подробностей, не могли не делиться ими друг с другом. Но вот те, кто не мог участвовать в их разговорах, чувствовали, что от них хотят отделаться.

Кобыла Хвин тоже помалкивала — она стеснялась огромного боевого Коня и лишь изредка бросала пару слов. Аравис говорила с Шастой только в случае крайней необходимости. Поэтому он целыми днями ехал молча и мог сколько угодно думать о том, как им пренебрегают, и что все к нему несправедливы.

К счастью, вскоре у всех появились другие, более достойные предметы для размышлений. Они подъезжали к Ташбаану. Деревни встречались им все чаще и чаще и становились все больше. По дорогам взад и вперед спешили люди. Поэтому теперь они большей частью ехали ночью, а днем прятались, как могли. И на любом привале без конца спорили о том, что делать, когда они доберутся до Ташбаана. Каждый хотел оттянуть этот час, но оттягивать без конца было невозможно. Во время обсуждений Аравис обращалась с Шастой чуточку — всего лишь чуточку — дружелюбней и спокойней, чем прежде. Так обычно бывает с людьми, когда им приходится говорить о вещах, которые их лично не задевают.

Бри настаивал условиться прежде всего о месте, где они встретятся, если по какой-то причине в городе им придется расстаться. Это место должно быть где-нибудь на дальней окраине Ташбаана. Он считал, что лучше всего подойдут Гробницы Древних Царей на самом краю пустыни.

— Это такие каменные сооружения, вроде огромных ульев, — объяснял он. — Их невозможно спутать с чем-нибудь еще. А самое главное, калорменцы к ним близко не подходят ни днем, ни ночью. Они считают, что там обитают вурдалаки, и обходят их за милю.

Аравис спросила, а не живут ли в этих гробницах и в самом деле вурдалаки. Бри отвечал ей, что он вольный нарнианский Конь и не верит в эти калорменские сказки. Тогда Шаста выпалил, что он тоже не калорменец, и ему