Людмил Стоянов - Избранная проза

У каждого задача обхватить противника поперек туловища.

Гюро Силач подобрался к Мехмеду сзади, схватил его за руки и крепко прижал их к себе, так что Мехмед не мог ими двинуть. Но и руки Силача тоже не свободны, а противник делает отчаянные попытки вырваться, но только беспомощно дергает кистями рук… Оба борца наклоняются, выпрямляются, топчутся на одном месте, пытаются дать друг другу подножку, но это не так просто, и они пробуют все новые приемы борьбы.

— Держись, Мехмед! — раздаются голоса, как всегда сочувствующие тем, кто попал в затруднительное положение. — Присядь!

Видимо, это наилучший прием в данный момент, потому что Мехмед делает ловкое движение, как будто приседая, и, мгновенно вырвавшись из объятий Силача, поворачивается и хватает его за ногу. Силач стоит на одной ноге, но это не беда, так как он крепко держится за Мехмеда и старается освободить ногу. Это ему удается. Тогда он хватает противника поперек туловища и хочет поднять его на плечо, чтобы таким приемом закончить борьбу. Но Мехмед не дается — он ловок, как пантера, и, хотя Силач крепко его обхватил, он вдруг вырывается и неожиданно падает на землю, увлекая за собой и Силача. И вот они начинают кататься по траве, но так, что ни один из них ни разу не прижат лопатками к земле; если у того, кто внизу, приподняты плечо и голова, он не считается побежденным.

Все это сопровождается громкими криками:

— Браво, Мехмед! Сверни ему голову! Чтоб не зазнавался!

Бабка Мерджанка:

— Ведь я вам говорила…

Но в последний момент Силач напряг силы, и вот он, только что находившийся внизу, внезапно очутился наверху, крепко схватил Мехмеда и прижал его к земле. Это произошло так быстро, что публика ахнула и онемела. Даже про аплодисменты забыли, и только когда Силач двинулся с шапкой в руке собирать деньги, из толпы понеслись крики:

— Эх! Ну и сила, я тебе скажу! Заманивал, заманивал, да и пригвоздил! Это тебе не помак!

— Помак — дурак!

Правильно говорит пословица: горе побежденному.

Сконфуженный Мехмед поднялся на ноги и начал стряхивать соломинки со своих синих, уже побелевших домотканых шаровар, ударять без нужды по рукам и бедрам, а потом, подскакивая на своих длинных ногах, направился к другим борцам, которые натирались маслом, готовясь принять участие в состязании.

— Помак сильнее, — сказал Христоско, — но ему не хватает ловкости.

— Эх, Мехмед, Мехмед, обманул ты меня! — бормотала бабка Мерджанка и, обернувшись к тете Йовке и Христоско, добавила: — Нет, я вам скажу, помаки хорошие люди. Дурными словами не ругаются, не крадут, не лгут.

Христоско бросил в шапку Силача несколько медных пятаков, и мы поднялись.

Солнце безжалостно печет. И вот мы опять среди лотков, качелей, шашлычных. Люди кругом толкаются, разговаривают, торгуются, закусывают. На широкой площадке танцуют хоро. Барабаны, кларнеты, скрипки, раздирая воздух своими хриплыми звуками, господствуют над общим шумом и говором. Музыканты — цыгане, веселый неприхотливый народ, некоторые из них, называемые «христианскими цыганами», живут оседлой жизнью, батрачат, другие кочуют табором из села в село, зарабатывая на жизнь разными способами: выделкой корыт и веретен, музыкой, мелким воровством…

Бабка Мерджанка встретила здесь родню из Арапова, из Катуницы, из Тополова… Объятия, поцелуи, восклицания; расспросы о том о сем, о детях, о стариках, о снохах, о зятьях… Тетя Йовка тоже увидела нескольких своих знакомых и разговорилась с ними. А мы с Тошо, нагруженные луком, стоим и ждем. Ждет и Христоско с гусем в руках.

Входим в монастырский двор… Большая его часть позади церкви. Двухэтажное здание с просторными террасами — здесь живут монахи и игумен.

На дворе, за низким дощатым столом сидит широкоплечий монах в белой суконной скуфейке и в домотканой темно-коричневой рясе. Он записывает в старую конторскую книгу, разграфленную красными и синими линиями, имена жертвователей в монастырь. Последние ждут своей очереди, стоя в длинном хвосте…

В глубине двора собралось порядочное количество овец и баранов. Это, как сказал Христоско, для опасения души, от некоторых людей, в ком заговорила совесть, — они жили неправдой, грабили чужое имущество, изменяли, творили насилия над своими ближними… И вот теперь обеспечивают себе теплое место на том свете.

В стороне таращат глаза целое стадо индюков, индюшек, гусей и кур — это традиционные пожертвования во исполнение обряда. Но и тут, разумеется, основная цель умилостивить святого, чтобы он в случае нужды где-нибудь там походатайствовал…

Возле стола, за которым сидит рослый монах, лежат мешки с пшеницей, кукурузой, фасолью, чечевицей и другими сельскохозяйственными продуктами. Тут же толчется в качестве помощника молодой послушник, двадцатилетний юноша с черными горящими глазами, свежим лицом, с черной Христовой бородкой и длинными черными волосами. Он чрезвычайно стесняется женщин. Принимая дары от женщины, он весь заливается краской, смотрит вниз и готов провалиться сквозь землю, потому что его учили: женщина есть воплощение самого дьявола…

— Ты что принес? — обращается рослый монах к невысокому смиренному крестьянину в новой, почти ненадеванной одежде.

Это говорится строго повелительно, как должнику, который просрочил уплату долга.

Крестьянин вытаскивает из-за пояса длинный полотняный кошель, развязывает его и медленно шарит на дне, где позвякивают деньги, вынимает оттуда золотую монету и подает ее со словами:

— Вот, отче, наполеондор — старуха моя жертвует… Больная несколько лет… может быть, говорит, святые люди помолятся за мое здоровье…

Отче берет наполеондор и долго его осматривает то с одной, то с другой стороны, словно хочет удостовериться, не фальшивый ли. Потом прячет его в карман рясы и с видимым удовольствием говорит:

— Ну как же… Пусть не сомневается… Братия помолится… Господь поможет… А теперь скажи, откуда ты, как прозываешься?..

Когда пожертвование записано, человек, видимо успокоенный, отходит, все еще продолжая завязывать кошель, и наконец засовывает его за пояс.

— Следующий, — вызывает святой человек, не отрывая глаз от конторской книги, куда он размашистым почерком записывал имя жертвователя.

Приближается молодая женщина с тяжелым мешком, который она опускает возле стола, и смущенно прячет руки под передник, словно не зная, куда их девать.

— Что принесла? — говорит монах, взглянув на нее.

— Сушеные фрукты, — виновато отвечает женщина.

— Сушеные фрукты! — неприятно удивленный, повторяет отец, но, вспомнив, что богу угоден всякий дар, равнодушно бросает послушнику: — Илийчо! Возьми сушеные фрукты… высыпи их там на рогожку… Господь и малым не брезгует.

— Слушаю, отче Илларион, — чинно отвечает Илийчо и поспешно опоражнивает мешок.

И, возвращая пустой мешок женщине, опять краснеет по самую шею.

Приходит и наша очередь. Наши дары тоже были скромны, но отец Илларион принял благосклонно и лук и гуся. Оказывается, он даже знаком с бабкой Мерджанкой и просит передать привет деду Ботё.

— Ты что думаешь, мы с ним вместе были на Шипке… — добавляет отец Илларион и гладит свою широкую поседевшую бороду.

«Ишь ты… — подумал я про себя. — Надо спросить деда Ботё, правда ли это, хотя, собственно, почему бы и не быть правдой…» В этот миг привели белого кудлатого барана с изогнутыми рогами, нетерпеливого и упрямого, на веревке, привязанной за заднюю ногу. Отец Илларион оживился и похвалил хозяина:

— Молодец… — Вглядевшись и узнав его, прибавил оживленно: — Дядя Илия! Как ты очутился в наших краях?

— Дочка у меня, отче Илларион, захворала, слабеет… Жена ругает меня, иди, говорит, в монастырь, сделай какое-нибудь богоугодное дело… Вот я и решил…

— Правильно поступил, дядя Илия… Доброе дело вознаградится. Следующий!

Дядя Илия ждет, пока будет записано его пожертвование, и потом отходит с чувством, что его ограбили, — таким грустным взглядом он глядит на крупного откормленного барана, которого он выхаживал целый год — и для чего?

Последний грустный взгляд, и человек исчезает в толпе.

Мы тоже трогаемся — обряд выполнен.

По обычаю, мы должны пройти мимо источника и покропить себя святой водой. Источник находится в глубине двора, где другие ворота ведут в луга, бахчи и нивы, принадлежащие монастырю.

С церковного фасада на нас смотрят разные святые. Их имена начертаны трудно читаемыми славянскими буквами. Тут есть картины из жизни Адама и Евы в раю. Святой Георгий убивает своим копьем многоглавого змея. Пресвятая богородица перед крестом, на котором распят спаситель. Мария Магдалина вытирает своими волосами ноги Христу.