Эрнест Хемингуэй - Острова в океане

– Кто тебя знает. Ты превосходный актер. Хуже никогда не видала. Милый ты мой, сумасшедший, я тебя так люблю, – сказала она. – Я пересмотрела тебя во всех твоих главных ролях. Больше всего ты мне нравился в роли Верного Мужа, она у тебя очень искренне получалась. Помнишь, например, у «Рица» в Париже?

– Да, там роль Верного Мужа особенно удавалась мне, – сказал он. – Как Гаррику в Олд-Бейли.

– Ты что-то путаешь, – сказала она. – По-моему, лучше всего ты играл эту роль на «Нормандии».

– Когда ее сожгли, я неделю ни о чем думать не мог.

– Тебе случалось и побивать этот рекорд.

– Да, – сказал он.

Машина остановилась, и шофер вышел отпереть ворота.

– Так вот где мы живем.

– Да. На самом верху. Извини, дорога в ужасном состоянии.

Машина еще немного поднялась в гору, поросшую деревьями манго и отцветающими уже фламбоянами, обогнула загон для скота и выехала на круглую подъездную аллею. Он отворил дверцу, и она ступила на землю, будто великодушно и щедро одаривая ее своим прикосновением.

Она взглянула на дом, увидела раскрытые окна спальни. Окна были большие и почему-то напомнили ей «Нормандию».

– Пропущу самолет, – сказала она. – Могу я заболеть в конце концов? Болеют же другие женщины.

– У меня есть два знакомых врача, которые под присягой подтвердят, что ты больна.

– Чудесно, – сказала она, уже поднимаясь по лестнице. – Но нам не придется для этого приглашать их к обеду?

– Нет, – сказал он и распахнул перед ней двери. – Я с ними сговорюсь по телефону и пошлю шофера за свидетельством.

– Решено, – сказала она. – Я больна. И пусть на этот раз войска развлекаются сами.

– Ты все равно улетишь.

– Нет. Я буду развлекать тебя. Наверно, тебя давно уже никто как следует не развлекал.

– Да.

– И меня – да. Как правильно в этом случае – «да» или «нет»?

– Не знаю. – Он крепко сжал ее и заглянул ей в глаза, потом отвел взгляд в сторону. Они стояли у входа в большую спальню, и он толчком отворил дверь. – Пожалуй, «нет», – сказала он задумчиво.

Окна были распахнуты настежь, по комнате гулял ветер, но сейчас, при солнце, это даже было приятно.

– Совсем как на «Нормандии». Ты это нарочно для меня сделал, чтоб было похоже на «Нормандию»?

– Конечно, дорогая, – солгал он. – А ты как думала?

– Ох и лгун же ты, хуже меня.

– Где уж мне до тебя.

– Лгать не нужно. Просто притворимся, что ты это сделал для меня.

– Для тебя, – сказал он. – Только ты выглядела немного иначе.

– А покрепче обнять человека ты не можешь?

– Не поломав ему костей – нет, – сказал он. И добавил: – Во всяком случае, стоя.

– А кто сказал, что мы непременно должны стоять?

– Не я, – сказал он и, подхватив ее на руки, понес к постели. – Дай только закрою жалюзи. Я ничего не имею против того, чтобы ты развлекала армию. Но для развлечения слуг в кухне имеется радио. Мы им не нужны.

– Иди скорее, – сказала она.

– Иду.

– Вспомни все, чему я тебя учила когда-то.

– Я и так помню.

– Не всегда.

– Ну вот, – сказал он. – Когда мы с ним познакомились?

– Мы просто встретились. Ты разве не помнишь?

– Слушай, давай лучше не будем ничего вспоминать и не будем разговаривать, не будем, не будем, не будем.

Немного спустя она сказала:

– Даже на «Нормандии» людям иногда хотелось есть.

– Сейчас вызову стюарда.

– Но ведь этот стюард не знает нас.

– Так узнает.

– Нет. Лучше выйдем отсюда, я хочу посмотреть дом. Что ты написал за последнее время?

– Что, что. Ничего.

– У тебя разве нет свободного времени?

– Как это свободного?

– Ну, когда ты на берегу.

– Что это значит «на берегу»?

– Том, – сказала она. Они дошли до большой комнаты и уселись в глубокие старые кресла, и она сняла туфли, чтобы ощутить под ногами циновку, устилавшую пол. А потом свернулась в кресле клубочком, распушив свои волосы ему в угоду и потому что она знала, как это на него действует, и теперь при каждом движении ее головы они колыхались тяжелой шелковистой массой.

– А, чтоб тебя, – сказал он. – Милая, – добавил он.

– Я уже привыкла к твоим проклятиям, – сказала она.

– Не будем об этом говорить.

– Зачем ты на ней женился, Том?

– Потому что ты была влюблена.

– Причина не слишком основательная.

– Никто этого и не утверждал. Я-то во всяком случае. Но может быть, мы не будем обсуждать мои старые ошибки, в которых я уже раскаялся?

– Если захочу, будем.

Вошел большой черный с белым кот и начал тереться об ее ноги.

– Он спутал тебя со мной, – сказал Томас Хадсон. – Впрочем, он, вероятно, знает, что делает.

– Так это…

– Именно. Он самый. Бой, – позвал он.

Кот подошел и вспрыгнул к нему на колони. Ему было все равно, чьи это колени.

– Мы можем оба любить ее, Бойз. Ты посмотри на все хорошенько. Другой такой женщины тебе вовек не увидеть.

– Это тот кот, с которым ты спишь в постели?

– Да. А что, есть возражения?

– Никаких. Он куда симпатичней человека, с которым сплю я, хотя у него такие же грустные глаза.

– Нам непременно нужно о нем разговаривать?

– Нет. Так же как тебе не нужно пытаться меня уверить, что ты не выходишь в море, хотя веки у тебя воспалены, и в уголках глаз белые сгустки, и волосы выгорели от солнца, и…

– И шагаю я по-матросски, враскачку, и на левом плече у меня сидит попугай, и я больно дерусь своей деревянной ногой. Дорогой мой глупыш, я действительно выхожу иногда в море, потому что я маринист и делаю зарисовки для Музея естественной истории. Даже война не должна мешать научным исследованиям.

– О, священная наука, – сказала она. – Что ж, постараюсь запомнить этот вымысел и придерживаться его. Том, ты правда нисколько ее не любишь?

– Нисколько.

– И все еще любишь меня?

– Ты могла бы судить по некоторым признакам.

– А вдруг это тоже роль? Любовник, неизменно хранящий верность предмету своей любви, с какими бы шлюхами его этот предмет ни заставал. Ты и по-своему Синаре не был верен.

– Я всегда говорил, что образованность тебя погубит. Меня уже в девятнадцать лет не интересовали эти стихи.

– А я всегда говорила, что если бы ты побольше писал и серьезно работал над своими картинами вместо того, чтобы придумывать небылицы и влюбляться во всяких…

– Жениться на всяких, хотела ты сказать.

– Нет. Жениться – это, конечно, плохо. Но ты влюбляешься, а после этого я не могу тебя уважать.

– Какие знакомые милые слова: «После этого я не могу тебя уважать». Продай мне их, я дам любую цену, чтобы только изъять их из обращения.

– Теперь я тебя уважаю, Том. Ты ведь ее не любишь, правда?

– Я люблю тебя и уважаю тебя, а ее я не люблю.

– Ну вот и чудесно. Как хорошо, что я заболела и не могу лететь.

– А ведь я в самом деле тебя уважаю. Отношусь с уважением к любой глупости, которую ты делаешь или сделала когда-то.

– И ты чудесно ведешь себя со мной и всегда исполняешь данные мне обещания.

– Какое, кстати, было последнее?

– Не знаю. Но если было какое-нибудь, ты наверняка его не сдержал.

– Может быть, обойдем это, радость моя?

– Хорошо, если б это можно было обойти.

– А давай попробуем. Мы ведь многое умели обходить.

– Нет. Не умели. Тому есть реальные доказательства. Тебе всегда кажется, что физическая близость – это в любви все. Ты не думаешь, что любимой женщине хотелось бы гордиться тобой. Не стараешься проявлять иногда нежность в мелочах.

– Не разыгрываю младенца, которого нужно нянчить и опекать, – тебе ведь именно такие мужчины нравятся.

– Если б только ты больше нуждался во мне и я чувствовала, что я тебе в самом деле нужна, а не только дай-и-возьми и убери-я-не-голоден.

– Слушай, зачем мы приехали сюда? Морализировать?

– Мы приехали потому, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был достоин самого себя.

– А также тебя, и господа бога, и прочих абстракций. Но я даже в живописи не абстракционист. Ты, наверно, требовала бы от Тулуз-Лотрека, чтобы он не шатался по публичным домам, а от Гогена, чтобы он не болел сифилисом, а от Бодлера, чтобы он пораньше возвращался домой. Я себя не равняю с ними, но все-таки – ну тебя к черту.

– Никогда я такой не была.

– Была. А к тому же еще твоя работа. Эти чертовы съемки с утра и до вечера.

– Я отказалась бы от съемок.

– Ну, конечно. Я в этом не сомневаюсь. И выступала бы в ночных клубах, а меня определила бы в вышибалы. Помнишь, мы строили такие планы?

– Какие новости у Тома?

– Все в порядке, – сказал он, и колючий озноб прошел у него по телу.

– Он мне вот уже три недели не пишет. Можно бы, кажется, выбрать время для матери за такой срок. Он всегда писал очень аккуратно.