Арнольд Беннетт - Повесть о старых женщинах

Она предоставила самому доктору догадываться о том, чему он должен поверить. Доктор улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я прекрасно понимаю, что сначала вы ничего не заметили. Когда миссис Пови здорова, она, как у нас говорят, может за себя постоять… Но все же прислуга портится — медленно, но верно.

— Так об этом говорят в городе? — спросила уязвленная Софья

— Как уроженке здешних мест, миссис Склейлз, — сказал доктор, — вам должно быть известно, чем заняты жители Берсли.

Софья сжала губы. Доктор встал и расправил свой жилет.

— Зачем она вообще обременила себя прислугой? — взорвался он. — Она совершенно свободна. Она может жить, не зная никаких забот. Почему она не съездит куда-нибудь, не развлечется? Вашу сестрицу нужно хорошенько растормошить.

— Вы совершенно правы, — взорвалась вслед за доктором Софья. — Я целиком разделяю ваше мнение, целиком! Да вот сегодня утром я думала о том же. Ее следует растормошить. Она тут засиделась.

— Ей необходимы развлечения. Почему бы ей не поехать на взморье, не пожить в свое удовольствие в отеле? Что ей мешает?

— Ничего.

— А из нее вьет веревки служанка! Я сторонник развлечений — особенно когда на это есть деньги! Можете вы себе вообразить, чтобы кто-нибудь жил в свое удовольствие в Берсли? Да вдобавок на Площади св. Луки, среди дыма и копоти! Где здесь воздух, свет, красивый пейзаж, веселье? Зачем ей это нужно? Она тут засиделась.

— Да, засиделась, — повторила Софья собственное словцо, подхваченное доктором.

— Честное слово, — сказал доктор, — если бы была возможность, я бы сам отсюда улизнул и пожил бы на славу. Ваша сестра молодая женщина.

— Конечно, молодая! — согласилась Софья, сознавая, что сама она еще моложе. — Конечно, молодая!

— И если не считать того, что она склонна к определенной нервозности, ничем она не больна. Этот ишиас — его почти наверняка можно излечить, если полностью переменить обстановку и отбросить все эти смехотворные огорчения. Она не только живет в самых мрачных условиях, но и выносит из-за этого муки, а между тем для нее нет ни малейшей необходимости тут оставаться.

— Доктор, — торжественно произнесла Софья под впечатлением его слов. — Вы абсолютно правы. Я согласна с каждым вашим словом.

— Естественно, она привязана к родным местам, — продолжал доктор, обводя взглядом комнату. — Это понятно. Шутка ли — прожить здесь всю жизнь! Но от этой привязанности придется избавиться. В этом ее долг. Ей следует проявить немного энергии. По утрам я испытываю глубокую привязанность к моей постели, но вылезать из нее все же приходится.

— Ну конечно, — ответила Софья нетерпеливо, словно испытывая отвращение ко всякому, кто не понимает или не принимает очевидных истин, высказанных доктором. — Конечно!

— Что ей нужно, так это кипучая жизнь в гостинице. Может быть водолечебница. Жизнь среди веселых людей. Визиты! Игры! Экскурсии! Вы ее не узнаете. Вот посмотрите. Да разве бы я сам так не поступил, если бы мог! Езжайте в Стратпеффер{100}. Она и думать забудет о своем ишиасе. Не знаю, какой у миссис Пови годовой доход, но думаю, что, даже если бы ей взбрело в голову жить в самой дорогой гостинице Англии, ничто бы ей не помешало.

Софья подняла голову и спокойно улыбнулась.

— Думаю, что так, — снисходительно ответила она.

— Жизнь в отеле — вот это жизнь. Никаких тревог. Вам что-нибудь понадобилось — дерните шнурок звонка. Если лакей уволится, об этом будете беспокоиться не вы, а кто-то другой. Да вы и без меня все это понимаете, миссис Скейлз.

— Кто еще поймет вас так, как я! — прошептала Софья.

— Всего доброго, — спохватился доктор и протянул ей руку. — Я заряду утром.

— Вы когда-нибудь говорили об этом с сестрой? — вставая, спросила Софья.

— Да, — ответил он, — только без толку. Конечно, говорил. Но она убеждена, что это совершенно невозможно. Она даже о том, чтобы жить в Лондоне со своим дорогим сыном, слышать не желает. Не хочет, и все тут.

— Это мне никогда в голову не приходило, — сказала Софья. — Всего доброго.

В их рукопожатии была теплота и взаимопонимание. Доктору было приятно, с какой быстротой и темпераментом откликнулась Софья на его слова и какая уверенность и энергия звучали в ее репликах. Он обратил внимание на едва заметную ассиметрию ее красивого, утомленного лица и подумал: «Ей пришлось хлебнуть горя. Надо бы ей быть поосторожнее». Софье было приятно восхищение доктора и то, как в беседе с ней он, отбросив свои шуточки, предназначенные для больных, говорил просто, как говорит разумный человек, когда встретит женщину незаурядного ума. Порадовало Софью и то, что доктор повторял и развивал ее собственные мысли. Она оказала ему честь, проводив его до дверей и подождав, пока он не уехал.

Несколько минут Софья в задумчивости оставалась в нижней гостиной, а потом, притушив газ, поднялась к сестре, лежавшей в темноте. Софья зажгла спичку.

— Как ты долго болтала с доктором! — сказала Констанция. — Он прекрасный собеседник, верно? О чем он рассказывал на этот раз?

— Он расспрашивал меня о Париже и всем прочем, — ответила Софья.

— По-моему, он очень образованный человек.

Лежа в темноте, простодушная Констанция и не подозревала, что Софья и доктор, активные и энергичные натуры, за нее распланировали всю ее жизнь, чтобы она прожила в веселье еще двадцать лет. Она и не подозревала, что после судебного разбирательства ее признали виновной в преступных привязанностях, в том, что она засиделась на месте, и в том, что у нее нет ни капли здравого смысла. Ей и не приходило в голову, что если она удручена и болеет, то причина тому — ее собственная слепота и тупое упрямство. Сама себя Констанция считала вполне разумным существом.

Рано вечером сестры поужинали у Констанции в спальной. Констанции стало значительно лучше. Решив, что на нее благодетельно подействует небольшой моцион, Констанция даже встала на несколько минут и прошлась по комнате. Теперь она сидела, обложившись подушками. В старомодном, дающем мало тепла камине пылал огонь. Из трактира напротив доносились звуки фонографа, умолявшего Господа хранить ее величество королеву{101}. Этот фонограф, удивительную новинку, заводили в трактире каждый вечер. Сперва сестры, вопреки собственному желанию, заинтересовались фонографом, но скоро он им опостылел и теперь вызывал одну ненависть. Софью все сильнее преследовала мысль об ужасающей нелепости того, что они с Констанцией живут здесь, в темном неудобном доме, среди заунывного трактирного веселья, копоти и грязи, в то время как могли бы жить в роскоши, в теплом климате, в белизне и чистоте, среди прекрасных ландшафтов. Втайне она возмущалась все больше и больше.

Вошла Эми, держа в своих грубых пальцах письмо. Когда служанка без долгих церемоний протянула его Констанции, Софья подумала: «Будь я здесь хозяйкой, письма подавались бы на подносе» (объявление о найме прислуги уже было отослано в «Сигнал»).

Взяв письмо, Констанция задрожала.

— Наконец-то! — воскликнула она.

Надев очки и прочитав письмо, Констанция обрадованно сказала:

— Слава богу! Хорошие новости! Он приедет! Поэтому-то он и не написал в субботу, как обычно.

Она протянула письмо Софье. Оно гласило:

Воскресенье, полночь. Дорогая матушка!

Пишу буквально несколько слов, чтобы сообщить, что приеду в Берсли в среду — у меня есть дело к Пилам. Я приеду в Найп поездом 5.28 и пересяду на Окружную. Я был очень занят и, поскольку все равно знал, что приеду, не написал в субботу. Надеюсь, ты не расстроилась. Целую тебя и тетю Софью.

Твой С.

— Надо черкнуть ему несколько слов, — взволнованно сказала Констанция.

— Как, сейчас?

— Да. Эми как раз успеет к вечерней почте. Иначе как он узнает, что его письмо дошло?

Она позвонила.

Софья подумала: «По сути дела, если он даже приедет, это никак не извиняет его за то, что он не написал в субботу. Откуда ей было знать, что он приедет? Нужно будет с этим молодым человеком поговорить. Не понимаю, как Констанция ничего не замечает. Письмо пришло — она и рада». Софье, как женщине уже не молодой, была неприятна готовность, с которой Констанция собралась писать ответ.

Но Констанция все замечала. И думала она так же, как Софья. В глубине души она вовсе не извиняла и не оправдывала Сирила. У нее в памяти хранились почти все случаи, когда он небрежно обходился с нею. «Он, видите ли, надеется, что я не расстроилась!» — не без горечи повторяла про себя Констанция слова из письма.

Тем не менее она не изменила решения немедленно написать. Эми пришлось принести ей письменные принадлежности.