Петр Сергеев - Когда открываются тайны (Дзержинцы)

Цыганка вздохнула, села поудобнее, обхватила руками колени.

— К Днепру табор откочевал. Утром в село бандиты заскочили. Офицерик мой в длиннополый кафтан разодет, с крестом на шее по табору глазами рыщет, разыскивает. Мужа пристрелил, а меня на тачанку и к попу. А попы у него все дружки-приятели. Обвенчались под пьяную руку. Только потом я поняла, что не любовь моя нужна офицеру. «Пойди, говорит, по селам, гадай, да гляди, что к чему у большевиков...» — Не пойду, — отвечаю, — никуда, с тобой хочу, а он давай меня по лицу хлестать... Надоело мне от него обиды терпеть, и решила я в табор вернуться, да в Каховке задержали... Цыганка тяжело вздохнула.

— Ох, детка, как мне табачок душу распалил! Может, мы на рынок сходили бы за самосадом? Люблю крепкий табак.

— Но у меня нет денег, — пробовала отговорить ее Любочка, боясь, как бы в базарной толпе цыганка не скрылась.

— Ой, не горюй ты о деньгах, милая. Все у женщины будет, пока красива да молода, — запричитала цыганка, воровато оглядываясь по сторонам. Она вскочила на ноги, зашла в полосу от дуба и через минуту уже держала в руках золотую пятирублевую монету.

Любочка поразилась.

Они вышли из парка. Миновали проспект, повернули на Торговую и влились в гомонящую толпу людей.

Цыганка преобразилась, завидев рынок. Ловко орудуя локтями, она зашла в самую гущу толпы — «на тучу». Люди там держали на руках старые вещи, покупали и продавали, спорили, бранились, уговаривали друг друга. Какой-то верзила в клетчатом кепи и узких брючках по щиколотку, унизанный, точно ожерельем, медными зажигалками, ущипнул Любочку выше локтя.

— Мадемуазель, не угодно ли: машинка последнего образца!

— Отлепись, пока глаза целы! — зашипела ему в лицо цыганка. Парень оторопело попятился. Цыганка прошла к сидевшему на пустом ящике старичку. Тот держал между ног мешочек с махоркой. За полы его старого сюртука цепко держалась девочка.

Цыганка молча подставила свой карман. Старик щепотками наполнил доверху стеклянную меру и осторожно высыпал табак покупательнице, не поднимая на нее глаз. Лишь девочка с неустрашимым любопытством разглядывала цыганку. Та одной рукой поддерживала карман, другой проворно запихивала в рот моченое яблоко, выхваченное у торговки на ходу.

— Сколько с меня, папаша? — спросила цыганка.

— Цена известная — сто тысяч.

— Давай сдачу, старик.

Она показала старику золотую монету.

— Деда, есть хочу! — жалобно протянула девочка.

Цыганка покосилась на рваное платьице, на худенькое личико с грустными глазами. Перед ней вдруг пронеслось ее безрадостное, сиротское детство в таборе, попрошайничество. Она погладила вьющиеся волосы девочки, положила в ее ручонку золотую монетку, торопливо свернула самокрутку. Крепко затянувшись, выпустила изо рта волнистые кольца дыма.

— Пошли, милая, домой. Начальник у тебя строгий.

Они выбирались из последних рядов крестьянских повозок, как вдруг перед цыганкой, точно из-под земли, вырос мужик. В одной руке у него был скрученный арапник, другой сдерживал под уздцы вороных, запряженных в пролетку.

— Любовь Гордеевна, наше вам почтение, — с деланной радостью прохрипел мужик.

Цыганка вздрогнула, но не сбавила шаг, не поглядела на мужика.

— Что, не узнаете? Запамятовали?

Мужик поймал ее за руку, притянул к себе:

— ...Велел живую или мертвую доставить! Характер его знаешь?

— Он еще моего характера не знает, — ответила цыганка.

— Не ломайся, садись, мигом на месте будем, — засопел мужик, оглядываясь, и добавил: — У-у, стерва! Три дня тебя ищем по всему уезду, бесстыдница. Думали: в тюрьму угодила.

Любочка сразу не поняла, что происходит, но когда мужик, обхватив цыганку, попытался затащить ее на повозку, девушка схватила опущенные поводья, вынимая браунинг:

— Стой! Пулю в лоб получишь!

Мужик словно не видел оружия. Взмахнул тяжелой плетью. Но его крепко ухватил за запястье матрос. Рядом с матросом оказался невидимый до сих пор Потемкин.

— На кого руку поднимаешь, гад?!

Их окружила толпа любопытных. Мужику пришлось подчиниться требованию: сесть в свою же бричку. Вожжи взял Потемкин.

— Садитесь в тачанку, девушки, — пригласил Потемкин Любочку и цыганку. — Нам, кажется, по пути.

Предварительный допрос задержанного крестьянина решил вести сам начальник Особого отдела.

— Давно знаете цыганку?

— Впервой вижу.. Вот те крест.

— И сразу Любовью Гордеевной назвал?

— Не называл никак. Вашим послышалось... Крестом-богом присягаю.

В комнату вошел Китик. Он долго присматривался к арестованному, потом широко улыбнулся.

— Разрешите, товарищ начальник, я ему пару слов скажу вне очереди? — обратился моряк к Бородину. Пока Сергей Петрович записывал в протокол, Китик копался в бумажнике. Он достал оттуда примятый листок, положил его чистой стороной на стол.

— Грамотный?

Мужик отрицательно покачал головой.

— Тогда ставь крестик.

Мужик вывел крест.

— Клади другой.

Тот недоуменно вывел еще один крест.

— А теперь третий давай.

Мужик нехотя вывел третий крест.

Матрос перевернул бумажку.

— А эти кресты узнаешь? Поверил я тогда тебе, в ночь под Новый год. Не до конца распознал тебя, «бедняк Тягнырядно»! Надо было не только харч из саней — душу из тебя вытряхнуть.

— Товарищ матрос, я как перед богом...

— Волк тебе товарищ. Ты святым не прикидывайся, и перед людьми дурочку не валяй.

Пригласили цыганку. Она вошла и остановилась напротив бородача.

— Знакомы? — спросил Бородин.

— С того дня, как с его атаманом венчалась. За дружка был.

Тягнырядно затрясся и замахал руками.

— За усю жисть ни у кого в дружках не состоял. Чего, стерва, напраслину прешь на честного человека!?

— На, получай, рыжий пес! — цыганка наградила Тягнырядно звонкой оплеухой.

— Крепко же он вам насолил, Любовь Гордеевна, — усмехнулся Сергей Петрович и тут же распорядился: — Товарищ Китик, отправьте его к начальнику оперативного отдела ЧК Лукину. Он ведет следствие по делу об убийстве восемнадцати.

Мужик повалился на пол, припав бородой к ногам Бородина.

— Только в это самое ЧК не отправляйте.

Сергей Петрович задумался.

— Что ж, погости у нас, но если ты сегодня же не откроешь берлогу своего атамана, милости и у нас не жди.

Китик увел арестованного.

Сергей Петрович подошел к цыганке. Она стояла потупившись.

— Атамана вместе искать будем, Любовь Гордеевна...

Цыганка вздохнула:

— Ох, начальник, тяжелое это дело...

— Не спорю...

Сегодня над городом пролетела первая стая журавлей, и экономка Ефросинья приказала распахнуть окно в покоях его преосвященства. Свежий весенний воздух непривычно пьянил обитателей дома. С улицы доносился гомон обрадовавшихся солнцу птиц. Епископ Прокопий не замечал солнца. Ночью ему сделалось худо. Не помнил точно, что снилось, но на душе остался тяжелый осадок.