Нелли Шульман - Вельяминовы. Начало пути. Книга 3

— Есть кое-кто, — Федор усмехнулся. «Уж не обессудьте, Василий Иванович, не все бояре-то, сами помните, чем я во время оно занимался. Ну, остались у меня знакомства кое-какие».

— Да все равно, — Шуйский отломил половину пирога, и, прожевав, сказал:

— У вас, в подмосковной усадьбе, все тихо. Коней мы там оставили, дальше пешком шли, вряд ли, — он смешливо показал на свое заросшее бородой до глаз лицо, — меня бы узнал кто-нибудь. А вот вам, — он окинул взглядом Воронцова-Вельяминова, — на улицу не след выходить, больно вы человек заметный.

— Масальский за вдовствующей государыней Марией Федоровной поехал, говорят — тихо проговорил Федор.

— Да она совсем помешалась, — махнул рукой Шуйский, — ей вас покажи, — она вас своим сыном признает. А что это за колы у Троицкой церкви стоят, с трупами?

Федор вспомнил исклеванное птицами до костей лицо зятя, — он пришел на Красную площадь перед рассветом, когда Москва еще спала, и потом, найдя какую-то захолустную церквушку, поставив свечку, долго стоял на коленях перед образом Спаса, — и, чуть дернув щекой, ответил: «То люди, что с царем Федором Борисовичем погибли, защищая его. А Семен Никитич Годунов, говорят, в Разбойном приказе умер, пытали его, раненого».

Шуйский помолчал и спросил: «Ксения Борисовна где?».

— С той ночи пропала, — почти неслышно ответил Федор, и, вздохнув, чуть не добавил: «Тако же и сестра моя, и племянница».

Князь потрещал грязными, с обломанными ногтями, пальцами, и вдруг сказал: «Лучше бы ей постричься было, как этот, брат короля датского, жених ее, умер».

Федор вдруг отодвинул бутылку с водкой и жестко сказал:

— Вот что, Василий Иванович. О том, кто на престол царей московских сядет, мы начнем думать, опосля того, как голова самозванца с плахи покатится. А пока — Ксения Борисовна, коли жива она, дай Бог ей здоровья, — мужчина перекрестился, — законная наследница трона.

— Сами помните, — Воронцов-Вельяминов усмехнулся, — как вы Борису Федоровичу помогали державой завладеть, а царевна Ксения — дочь его, не кто-нибудь.

Шуйский побагровел.

— Было б у вас больше ума, — вздохнул Федор, — ничего бы этого не было. А что Борису Федоровичу царствовать хотелось — так посмотрите, чем все это закончилось — колами у церкви Троицкой, и страной, которую сейчас всякое отрепье разворовывать будет. Так что пока руки к Москве не протягивайте, не надо, мой вам совет.

Князь, было, хотел что-то ответить, но сдержался.

— Помыться можно тут? — мрачно спросил Шуйский. «А то мы вторую неделю в канавах ночуем, хорошо еще, что лето на дворе».

— Мойтесь, — Федор показал на занавеску, что разделяла светелки, — у Никифора Григорьевича одежда есть, он краденое скупает. Если вам девка потребуется, скажите ему, на ночь пришлет кого-нибудь. И приходите, — Федор прислушался к звону соборных колоколов, — опосля заутрени народ начнет собираться, говорить с ними будем.

Когда Шуйский ушел, Федор отворил дверь и тихонько свистнул.

— Что у Масальского на усадьбе? — спросил он парнишку, — грязного, чумазого, что взбежал по лестнице. «Никто не выходил?».

— С тех пор, как сам уехал, — шепелявя, ответил мальчик, — все тихо. Там этот, толстый, ну, с бородой русой.

— Голицын, — пробормотал Федор. «А с черной бородой, тоже высокий, — поинтересовался он.

«Ну, я тебе описывал его?».

— Того не видел, — развел руками мальчик.

— Ну, возвращайся туда, следи, — велел Федор, и, протянув мальцу медную денежку, — отпустил его.

Он высунулся в раскрытые ставни и посмотрел на быстро бегущий к Москве-реке ручей.

— Куда ж ты, сука, делся? — прошептал Федор. «И Марья с Ксенией — неужели Масальский их с собой увез, туда, на Шексну, вдовствующая государыня там была вроде, в Горицком монастыре? Ладно, — он задумался, — сначала пан царевич, — а потом все остальное.

Князь Голицын брезгливо повертел в руках грамотцу и прочел: «Сие не царь Димитрий Иоаннович, а самозванец, который хочет православную веру истребить и церкви разрушить».

— Ну-ну, — протянул Василий Голицын, и вдруг взорвался: «Что эти, грамоты, с неба падают на Красную площадь и на Китай-город! Государь завтра в Москву въезжает, под звон колокольный, со свитой боярской, духовенство его во вратах Кремля с образами ждет, и тут это — Голицын щелчком перебросил грамоту Болотникову. «Где он? И Шуйский где, как пропал из-под Тулы, так и не видели его!».

— Этого тоже никто не видел, — мрачно сказал Болотников, потирая обросшее, бородой, усталое лицо. Он посмотрел в серые глаза Голицына и вдруг вспомнил ту ночь, в подполе на усадьбе у князя Масальского.

«Я же ему тогда сказал, — один глаз тебе выжег, и второй выжгу, — где пан Теодор? Я же видел вас двоих вместе, ночью, как ты с усадьбы его выходил. Где он? Ничего не сказал, только, когда я горло ему перерезал уже, прохрипел: «Мэри…». Жена это его, да, и девка там еще у них была, дочь, велели к приезду государя их в Кремль доставить, тайно, вместе с Ксенией».

Болотников встряхнул головой и твердо продолжил: «Найдем мы его, князь Василий, человек-то он видный, сами знаете, не пропустить. И Шуйского тако же, рядом на плахе лежать будут».

— Ну-ну, — процедил Голицын и поднялся. Болотников продолжал сидеть.

— А ну встань! — велел князь.

— Еще чего! — отозвался Болотников и его карие глаза, заиграли злыми искрами. «Я не как некоторые, — усмехнулся мужчина, — я государю еще там, в Польше поверил, и помог ему поболе, чем те, что потом в Тулу прибежали — на верность присягать.

Голицын сцепил, зубы и грубо сказал: «Баб этих сегодня ночью, куда надо отправь, и тихо, чтобы не видел никто».

— Да уж понял, — лениво ответил Болотников, ковыряясь во рту.

Мэри присела на лавку и пристроила голову дочери у себя на коленях. Энни лежала, сжимая в детских, нежных пальчиках кинжал.

— Мама, — девочка подняла запухшие от слез, красные глаза, — а папу похоронили? Я хочу к нему на могилу сходить, можно? Где она?

— Не сейчас, доченька, — Мэри поцеловала льняные локоны. «Ты же видишь — женщина показала на запертую дверь, — нам не выйти отсюда, и пистолет у меня забрали».

— Почему ты его отдала? — горько спросила Энни. «Ты же смелая, взяла бы и убила их».

Лазоревые глаза матери помрачнели.

— Потому, доченька, что нельзя мне сейчас рисковать, — Мэри помолчала. «У меня ты на руках, ее высочество, — она показала на Ксению, что лежала на лавке напротив, отвернувшись к стене, — нельзя мне умирать, милая. Раз папы больше нет, то я теперь за все отвечаю.

Мэри подумала: «И священника нашего не увидеть больше. Я этого Рубца, как не уехал он, — попросила, а он мне только в лицо рассмеялся, и дверь захлопнул. И Федор где — один Господь ведает. Лиза на Волге, все легче, когда сбежим, можно будет туда пробраться.