Анатолий Коган - Замок братьев Сенарега
В тот день, как уже бывало, папа появился в мастерской неожиданно. Благословив всех и повелев подняться с колен, папа подошел к одной из неоконченных картин; стоявших у стены. На полотнище была изображена нагая нимфа, в отдалении смутно виднелась фигура бегущего сатира.
— Это что? — отрывисто спросил Николай. — До или после?
— Ваше святейшество, я забыл спросить их об этом, — с поклоном, но не без вызова ответил Мастер, — Такими я их увидел, такими и запечатлел.
— Забыл, говоришь. — Папа обшаривал взглядом широкий зал, что — то разыскивая. Наконец, быстро подошел к мольберту с другой работой — «Страшным, судом». — А здесь? Здесь не забыл изобразить всех, кого хотел?
Сделав рукой выразительный жест, от которого присутствующих, кроме хозяина и смазливого пажа папы, мгновенно вымело из, мастерской, Николай впился глазами в лицо демона, терзавшего вилами поверженного в пламя грешника. Потянулись долгие, тягостные минуты: наместник святого Петра изучал каждую черточку на лике черта. Потом повернулся к пажу, подавшему ему небольшое, оправленное в золото зеркальце. Держа его перед собой, святейший отец начал сравнивать оба лика — дьявольский и свой, без всякого стеснения стараясь повторить гримасу, которую художник придал разъяренному бесу. Прямого сходства, при всем желании, меж ними нельзя было усмотреть.
— Хитрец, — с некоторым разочарованием, отрывисто бросил папа. — Ты замажешь этот лик! Сегодня же, богохульник, замажешь!
Мессер Антонио страшно побледнел.
— Я не сделаю этого, пресвятой отец, — сказал он твердо, опускаясь на одно колено. — Меня оговорили, внушив вашему святейшеству, будто живописец ваш и слуга Антонио Венециано кощунственно дерзнул совершить, о чем и помыслить — смертный грех. Я не творил сего, не помышлял о сем, а потому — не сделаю, что повелеваете, ибо тем признаю за собой несуществующую вину.
Еще несколько долгих секунд римский первосвященник сверлил взором непокорного живописца, не опускавшего перед ним глаз. Наконец, вынул из — под мантии острый и длинный неаполитанский стилет. Мессер Антонио выпрямился, подставляя грудь ожидаемому удару. Но намерение папы было иным.
— Тогда я сделаю это сам, — прошипел Николай в небывалой ярости и располосовал острой сталью еще свежий холст.
Мастер покинул Вечный город в ту же ночь, в памятную Риму грозу. Никто не попытался его задержать, не преследовал.
— Два года мессер Антонио работал в Венеции. Папа Николай, человек опасный, но не мелочный, мстить не стал. И дожил бы Мастер в почете и славе в родном для него городе среди моря до преклонных лет, не столкни его судьба с доносчиком инквизиции, а затем — и с самим отцом Руффино Скорца.
Повод для доноса был не бог весть как сложен; бездарный маляр, ненавидевший всякий талант, написал в наводившее на Венецию ужас тайное ведомство, что мастер Антонио, сын Федериго, чернокнижник и богоотступник. Это оказалось достаточным, святейшая инквизиция погубила немало знакомых и друзей Антонио и по менее высоким обвинениям. Один, архитектор, получив плохой материал, в сердцах воскликнул: «Из столь негодного камня не построит храма сам бог!» — то была ересь, отрицание господнего всемогущества. — Другой не подтвердил ложного доноса, по которому его выставили свидетелем, — то была помощь еретику. Третий стоял в толпе, когда вели на казнь осужденного церковью; все оплевывали еретика, он — нет, все бросали в него камни и грязь, он — нет. То было нежелание оскорбить диавола. Четвертого обвинили в том, что он, когда все пели гимн, лишь беззвучно открывал рот. Пятого объявили злым колдуном: мул инквизитора, проходя мимо несчастного, споткнулся.
Мессер Антонио был позван к зловещему аббату. И чем дольше отец Руффино разговаривал с мессером Антонио, тем круче поднималась в нем упорная ненависть. Чем дольше были их беседы, тем меньше хотелось аббату расстаться с архитектором и больше — насытиться его муками. Наконец, светлой венецианской ночью мессер Антонио был приведен в тюрьму.
Многие ужасы, передаваемые шепотом, слышал дотоле Мастер о той тюрьме и застенках. Но то, что пришлось испытать, превосходило самые кошмарные слухи.
Антонио, как и всем подследственным, назначили «дурус карцер ет аркта вита» — суровое заключение и строгое содержание. «Дурус карцер» мог здесь значить многое — в доме святых отцов было немало помещений, задуманных именно для того, чтобы еще до клещей и дыбы сломить дух каждого, кто в них попадал. От зловонных и сырых, кишевших крысами каменных мешков в подвалах, куда порой впускали воду, пока она не доходила заключенному До горла, до печально известных Пьомби — Свинцов. Последние представляли собой никогда не проветриваемые камеры под самой кровлей дворца дожа, крытой толстыми листами свинца. Кровли так накалялась за день под жарким солнцем Венеции, что люди в камерах могли только лежать пластом, содрав с себя платье, обливаясь потом и едва дыша. Многие, — самые везучие, — оставались без сознания от допроса до допроса, другие сходили с ума, третьи умирали.
Сюда, в страшные Пьомби, и привели недавнего художника папы прямо из комнаты инквизиторской троицы, по известному во всем мире роковому Мосту вздохов.
Мастер выдерживал дни под Свинцами, ночи же его были посвящены допросам. Главным образом это были ночи пыток.
Перед тем, как его начали пытать, Антонио выслушал обязательное предупреждение, елейным голосом зачитанное самим инквизитором. «Мы, божией милостью инквизитор города Венеции, — вещал доминиканец, — внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей Вины, желая услышать правду из ваших собственных уст и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем к исходу завтрашнего дня, к полуночи, применить к вам пытку»[87].
Мастер выдержал пытки — на дыбе и на лестнице, плетью и колесом, каленым железом и огнем. Познал мессер Антонио «верную жену» — узкий железный ящик, в котором его подвешивали так, что ноги не доставали пола, на хитроумном сплетении рычагов и брусьев, железных поясов, ошейника, ножных и ручных браслетов. Голова пытаемого в пыточном том гробу запрокидывалась, грудь вдавливалась в плечи, таз был с силой выдвинут вперед, руки и ноги вывернуты. Каждое движение в объятиях «жены» лишь усиливало нестерпимую муку, длившуюся долгие часы.
Мессер Антонио узнал также, для чего у святых отцов имеются особые зажимы — тоже железные. И такие же башмаки, сжинавшие ноги такой болью, словно были раскалены докрасна. И камеру, чьи стены медленно и неотвратимо сходились, грозя его раздавить. И другую, в которой с той же неумолимостью поднималась ледяная вода. Мастер познакомился и с лицемерно — елейным, притворно смиренным наречием инквизиторов. Сломить человека на том жутком языке означало «смягчить», подвергнуть жесточайшей пытке — «допросить крепко», давить на него угрозами — «увещевать с любовью». Все это святые отцы проделывали с Антонио, не жалея времени и сил.