Зинаида Шишова - Приключения Каспера Берната в Польше и других странах
«Не о собственной ли славе ты мечтаешь, монашек, более напоминающий рыцаря?» – подумал отец Флориан, но промолчал.
– Убежден ли ты, что тебе удастся его опровергнуть? – спросил он после долгого молчания. – И не боишься ли ты мыслей, которые этот трактат может посеять в твоей голове?
В тот день Збигнев, смятенный и испуганный словами отца Флориана, поспешил его оставить, забыв на садовой скамейке злополучную рукопись. Но не прошло и трех дней, как его снова, как мотылька на огонь, потянуло на дорожку сада в часы, когда там обычно прогуливался странный монах. Впоследствии это вошло у Збигнева в привычку: поработав в библиотеке, он ежедневно спешил в сад, а если по нездоровью отец Флориан не мог выйти – то в его голую, неприютную келью.
Долго читать и переводить вслух отец Флориан не мог – ему мешал кашель.
Тогда, откладывая рукопись, которую он знал уже наизусть, монах еле слышно передавал юноше содержание недочитанных глав.
Наконец с трактатом было покончено.
– Теперь пора тебе приступить к его опровержению, – сказал, морщась от боли в боку, отец Флориан. – Начинай же, как принято в академии: первый раздел – «Изложение труда оспариваемого автора», второй раздел – «Разбор его со стороны содержания и способов изложения», третий раздел – «Опровержение этого труда» и четвертый – «Выводы». Однако выводы уже сделаны. Испанца сожгли, добившись предварительно его раскаяния. Теперь душа его, возможно, обитает в чистилище…
Збигнева давно уже пугали не странные рассуждения монаха и не его горькая, насмешливая улыбка. Пугало юношу нечто другое, совершавшееся в нем самом, в чем он, однако, не мог еще отдать себе отчет.
– Я полагаю, святой отец, что мне нужно будет начать работу следующим образом, – сказал Збигнев решительно: – «Автор рассматриваемого, осужденного нашей святой инквизицией труда утверждает, будто человек слепо верит лишь в то, что бессилен охватить его разум, и что, по мере того, как у человека пробуждается разум и он начинает постигать истинную сущность вещей, слепая вера его уменьшается. Автор утверждает даже, что в конце концов вера вообще должна уступить место разуму и опыту…» – Збигнев говорил все тише и тише и наконец замолчал.
– Приступим ко второму разделу, сын мой, – сказал отец Флориан. – Тут ты сможешь привести много возражений: испанец не искушен в риторике и красноречии, не приводит столь необходимых, по мнению отцов церкви, ссылок на священное писание… Впрочем, не буду предвосхищать твои мысли, возражай так, как тебя учили, и так, как ты считаешь нужным. Ну же: разбери трактат как со стороны его содержания, так и со стороны его изложения.
Збигнев молчал. Отец Флориан поднял на него своя горячие черные глаза.
– Вечереет, а весенние ночи в Польше прохладные, – вдруг заметил он, зябко передернув плечами. – Я полагаю, сегодня мы достаточно поработали… Обдумай хорошенько второй раздел, а также свои возражения. Завтра мы вернемея к обсуждению этого трактата.
Назавтра, однако, Збигневу не пришлось обсуждать с отцом Флорианом труд барселонца, так как в обитель приехал патер Арнольд. Он заботливо выполнял взятую на себя обязанность не оставлять вниманием своего подопечного.
Подойдя, как всегда, к патеру Арнольду под благословение, Збигнев попросил прелата уделить ему несколько минут для исповеди.
– Какие-нибудь тяжкие прегрешения отягчают твою душу? – осведомился патер Арнольд рассеянно, так как из кухни доносился уже аромат жаркого. – Или можно несколько отложить исповедь?
«Что произошло с ним за это короткое время разлуки?» – прикидывал патер в уме.
– Меня посещают вольнодумные мысли! – признался Збигнев с унынием.
Чрезмерная приверженность юноши к вере и чрезмерно суровое отношение его ко всяким светским удовольствиям и понудили, собственно, патера Арнольда посоветовать Збигневу принять пострижение. Так мало сейчас образцовых, искренне верующих да к тому же еще и образованных монахов!
И все-таки такая узость взглядов юноши иной раз делала для патера Арнольда несколько обременительным общение с бакалавром. Да и от задачи, которую поставил перед собою духовный пастырь Збигнева и решения которой добивался на протяжении вот уже скольких лет, очевидно, придется отказаться. Со «смутьянами» Станиславом Когутом и Генрихом Адлером Збигнев перестал тесно общаться еще в Кракове. Этот старый дурак доминиканец отец Каэтан, проживавший когда-то у Суходольских и изгнанный оттуда старым шляхтичем, очевидно в отместку перетянул юношу из бурсы в свою келью…
А сейчас, поскольку Станислав Когут, закончив академию, отправился мирно ксендзовать в свое отдаленное кашубское село, а Генрих Адлер ушел странствовать по Германии, они со Збигневом и вовсе не видятся… Надо думать, что приставленный для наблюдения за академией отец Бенвини из Рима, заподозривший юношей в каких-то кознях против святой церкви, оказался неправ. «Простые деревенские хлопцы» – так выразился о них когда-то декан, и, пожалуй, он-то именно и был прав!
Вот общение Збигнева с каноником Коперником, конечно, не мешало бы наладить, но он, отец Арнольд, сам в свое время этому воспротивился. Сейчас Збигнев уже настолько крепок в вере, что никакие Коперники ему не страшны, но связь с Лидзбарком, к сожалению, прервана.
– Сын мой, – сказал наставник Збигнева проникновенно, – тебе надлежит пробыть здесь не менее года, а мои обязанности требуют моего присутствия то в Кракове, то в Вармии, то в Риме! Нельзя тебе так долго пребывать без исповеди и без отпущения грехов! Поэтому, я полагаю, тебе следует тут же, в обители, избрать себе нового духовника… Видит бог, как мне трудно отказаться от общения с тобой, но долг прежде всего! И здесь есть немало отцов доминиканцев, прославившихся строгой жизнью и ревностью к вере…
– Есть здесь один святой отец… – начал Збигнев нерешительно, – только я еще с ним об этом не говорил. Уже один вид его заставляет предположить в нем истинного христианского подвижника… Он и образованностью своей, глубокой и разносторонней, ярко выделяется между всеми остальными…
– Христианский подвижник? Человек глубокой и всесторонней образованности? – переспросил патер Арнольд задумчиво. – Самый знающий и образованный монах здесь – отец Артемий. Но он с его лоснящейся физиономией и округлым брюшком мало походит на христианского подвижника… Вот отец Себастьян действительно точка в точку – копия своего патрона святого Себастьяна после перенесенных им от язычников мучений… Этот монах глубоко и искренне предан нашей святой церкви, но образованным человеком его никак не назовешь… Постой-ка, – сказал вдруг патер Арнольд, сдвигая свои черные бархатные брови, – уж не отца ли Флориана ты имеешь в виду? Тебе, следовательно, приходилось с ним беседовать? Вот уж не подозревал, что из этого отшельника можно выжать хоть словечко! Не его ли ты хочешь избрать своим духовным наставником?