Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
– Я не пытаюсь оправдать его поступок, – возражает Хирн. – Им руководили злоба и обида, это, безусловно, так, но, если бы вы оставили девушку в покое, ничего бы не произошло.
Шоу замирает, удивленный этой неожиданной отповедью. Он подходит к Хирну и окидывает его свирепым взглядом.
– Том Хирн, – шипит он. – Такой высокий и могучий, с сияющим медным квадрантом и бесценной книгой, полной эскимосской тарабарщины. Считаешь, что тебе удастся остаться в стороне от нас, хлопая крылышками и скользя над миром, словно дал обет безбрачия, или мнишь себя святым, но не выйдет. Тебе придется выбирать, на чьей ты стороне.
– Я помогу вам поймать его, – говорит Хирн. – Но я не стану помогать убивать его.
– Какие тонкости, какая казуистика! Клянусь, тебе бы следовало быть адвокатом в Лондоне, а не простым матросом.
Даже сейчас, с отрубленной рукой и сразу после внезапного оглушающего удара по честолюбию, Джон Шоу говорит с такой грубой, но неподдельной самоуверенностью, какой, как понимает сам Хирн, ему нечего и думать подражать. Хирн видит, что простые доводы логики и разума не в силах заставить Шоу свернуть с пути, только применение моральной силы, такой же внушительной, жестокой и непоколебимой, как его собственная. «В этих богом забытых диких местах не найдется человека, владеющего такой силой или способного ее призвать, – думает Хирн. – И я на такое способен меньше всего». Когда Шоу наконец прерывает поток брани, Хирн немного выжидает, а потом говорит нарочито спокойным и сдержанным тоном.
– Если хотите вернуть золото, выходить нужно прямо сейчас, – произносит он. – Каждая минута, которую мы тут стоим и препираемся, – это минута, выброшенная на ветер.
Глава 23
Вернувшись в шалаш, чтобы проведать мальчика, Уналек сразу видит, что амулеты совсем не помогли. Более того, мальчику стало еще хуже. Он блестит от пота, от частого дыхания исходит могильный смрад, и он не выносит яркого света или громкого шума. Какой бы злой дух ни вселился в него, он явно становится сильнее с каждым часом. Поэтому, когда приближается закат, Уналек велит Хеквау и Тууглик созвать всю деревню для песенного обряда. Как только все собираются, он ставит их в плотный круг, в центре которого лежит Яха, а перед ним стоят родители и бабушки с дедушками. Потом он приказывает всем петь.
– Если будете петь достаточно громко и долго, – поясняет он, – злой дух выйдет из Яхи, тогда я смогу погнаться за ним и, если повезет и помогут мои Защитники, убить его или прогнать навсегда.
Когда начинается пение, алое солнце опускается за озеро и темнеющее небо рассекают длинные разводы розово-фиолетовых облаков. Уналек присаживается на корточки рядом с больным мальчиком и шепчет свои самые сильные и сокровенные заклинания в его горячее ухо, а потом встает, давая голосам племени Бычьего озера достичь его сердца и прогнать все обыденные и злые мысли. Они поют старые песни о карибу и мускусных быках, о куропатках, о ласках и утках – обо всем хорошем и приятном, что есть на земле. Потому что знают, что звуки такой хвалы будут противны ушам злого духа и отвлекут его. Через некоторое время, прислушавшись и присмотревшись, Уналек замечает, что внутри круга что-то начинает двигаться и изменяться. Внутри ребенка он видит какой-то трепещущий свет и вспышки, тени, прежде расплывчатые и неясные, собираются в пряди и жгуты, а жгуты начинают шевелиться, переплетаясь, связываясь в узлы и снова распускаясь, все быстрее и быстрее по мере того, как пение становится громче.
– Не останавливайтесь! – кричит он остальным. – Пойте еще! Пойте громче!
И они исполняют его приказ. Голоса сливаются в хор. Мужчины и женщины, молодые и старые, поют песни об охоте и дружбе, песни о рождении и смерти, о страсти и насмешках, о ненависти и о любви – обо всех разнообразных, противоречивых частях жизни от ее начала до конца, описываемых без страха или стыда, неприкрытых, чтобы злому духу негде было спрятаться, негде укрыться, негде затаиться. Песни словно проходят сквозь шамана, его сердце стучит в одном с ними ритме, а когда он закрывает глаза, ему вдруг кажется, что он стал невесомым и парит, словно дым от костра, не имея отчетливых очертаний, и все его надежды и воспоминания растворяются в воздухе без остатка.
Мальчик по-прежнему лежит в центре круга, но Уналек видит, как у него изо рта высовывается не то рука, не то лапа, а потом, когда рот открывается шире, – глаз и нос. Злой дух – иссиня-черный и щетинистый, словно слепень. Шаман окликает духа и потрясает священным жезлом. Увидев его, дух вздрагивает и сначала пятится, словно лисица, спешащая укрыться в логове, но потом, отвлеченный пением людей, не в силах вынести столь энергичное выражение надежды и товарищества, с визгливым рыком бросается вперед, обнажив острые влажные клыки. Проносясь мимо, он отбрасывает шамана, вырывая его из транса. Уналек открывает глаза и видит луну, затянутую плотным облаком, чувствует сырой холодный ветер, дующий в лицо. Песня все еще поднимается к небу и растекается вокруг, будто волны, плещущие о берег, и Хеквау с Тууглик, стоящие рядом, помогают шаману подняться.
– Все хорошо, – говорит им Уналек. – Все хорошо. Крепитесь, друзья. Злой дух изгнан, и теперь я должен догнать его и убить.
Они смотрят на него в изумлении, но Уналек понимает, что нельзя терять времени на объяснения. Он хватает жезл и шаманский посох, наклоняется, чтобы в последний раз благословить мальчика, оббегает его по кругу, мысленно вознося молитву Великим Защитникам, и, вырвавшись из людского круга, словно зверь, бросается в призрачную темноту.
Спустя мгновение, а может быть, и час впереди, в темноте, Уналек слышит почти собачье тяжелое дыхание и чует отвратительный, прилипчивый запах, говорящий ему, что он близок к цели. Он поднимается на гребень невысокого холма, потом спускается в новую неглубокую долину с гладкими склонами, на дне которой журчит узкий ручеек. Когда шаман перешагивает ручей, на востоке сверкает молния, и в ее кратком отблеске перед раскатом грома он видит пугающую фигуру – приземистого низколобого индейца с огромными орлиными крыльями, растущими из спины. На мгновение отвага оставляет Уналека, и он колеблется. «В свое время мне приходилось сражаться со множеством демонов и призраков, –