Понсон дю Террайль - Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа

И при этих словах она ласково, но как-то грустно посмотрела на Армана.

– Так как, – продолжал граф, – даже и в Палермо у тебя не раз срывалось с языка одно роковое и проклятое имя.

– Андреа, – прошептала в сильном волнении молодая женщина.

– Да, Андреа. Помнишь, как я часто повторял: «Я боюсь адских замыслов этого человека». Мне кажется, что наше счастье преследует его, как угрызение совести. Боже! Если бы он знал, что мы здесь.

– Да, – прошептала графиня, – я говорила тебе это, мой милый Арман, но я была тогда в каком-то сумасшествии, забывая, как ты благороден и силен. С тобой я могу жить повсюду, не опасаясь ничего.

– Ты права, дитя мое, – ответил ей растроганный граф. – Я силен, чтобы защитить тебя, силен потому, что бог со мной и назначил меня твоим покровителем.

Жанна бросила на своего мужа взгляд глубокой надежды, доверия и любви.

– Я очень хорошо знаю, – продолжал Арман, – что Андреа принадлежит к числу тех людей, к счастью, очень редких в настоящее время, которые подняли знамя зла на нашей земле. Знаю также и то, что его адский гений долго не унимался в борьбе со мной и что эта борьба была ужасна и жестока, но, успокойся, дитя мое, наступил час, когда и этот демон осознал, что его борьба бессильна, и этот-то час наступил уже давно для Андреа, и он оставил нас в покое, не думая больше преследовать нас.

Арман вздрогнул и опять продолжал:

– На другой день после нашей свадьбы, мой дорогой ангел, я послал этому недостойному брату через Леона Роллана двести тысяч франков, приглашая его оставить Францию и уехать в Америку, где все могло Постепенно забыться и он мог раскаяться. Не знаю, озарил ли господь бог светом душу этого человека, но, по крайней мере, моя полиция, которую я вверил на время моего отсутствия Фернану Роше, эта полиция может подтвердить, что Андреа выехал из Франции и не возвращался больше назад. Кто знает, может быть, он и умер.

– Арман, – прошептала молодая женщина, – к чему делать подобные предположения?

Вместо ответа граф нежно поцеловал ее в лоб.

– Но к чему, – продолжал он, – вспоминать о старом горе. Будем жить счастливо, заботясь о своем ребенке, помогая бедным и утешая их, насколько возможно.

Коляска продолжала быстро катиться вперед и вперед, когда вдруг ямщик громко и грубо крикнул кому-то: «Берегись!»

Этот крик невольно заставил молодых супругов прекратить их разговор и посмотреть на ту личность, из-за которой это произошло.

Посередине дороги лежал неподвижно какой-то оборванный человек.

– Берегись, пошел! – повторил ямщик.

Но он не двигался, хотя передние лошади были всего в нескольких шагах от него.

Ямщик крикнул еще, но, видя, что человек не. поднимается, он остановил лошадей и сошел с козел.

– Верно, пьяный, – заметил де Кергац и, обратившись к своим лакеям, приказал одному из них посмотреть, чтобы человеку не сделали какого-нибудь зла.

Лакей соскочил с заднего сиденья и подбежал к лежавшему.

Это был нищий, весь в рубище, он был без чувств.

– Бедняга! – прошептала графиня, между тем как у ней на глазах показались слезы, – может быть, он упал от истощения и голода.

– Поскорей, Франсуа, достаньте из корзинки бутылку малаги и что-нибудь из кушанья.

Арман вышел из коляски и подбежал к нищему.

Он был почти молодой человек, хотя на его лице уже ясно отпечатались глубокие следы горя и лишений.

Граф нагнулся к нему, заглянул в его лицо и невольно вскрикнул:

– Боже! Какое ужасное сходство с Андреа!

Госпожа де Кергац подошла к нему и, взглянув на лицо лежавшего, подобно графу, не могла заглушить в себе крик удивления, смешанного с ужасом.

– Андреа! – прошептала она.

Хотя между тем было почти невероятно, чтобы сэр Вильямс – этот элегантный молодой человек – мог дойти до такого ужасного положения и бродить по дорогам в почти раздетом виде и без обуви.

Но как бы то ни было, если даже это был и он, то лицо этого человека ясно говорила, сколько он вынес страданий и горя.

А между тем, это были его черты, его рост, его волосы.

Лакеи подняли этого человека, а Арман дал ему понюхать спирту.

Многих хлопот стоило привести этого бедняка в чувство. Наконец, он вздохнул и пробормотал несколько непонятных слов.

– Было очень жарко… я был очень голоден… я не знаю, что произошло, но я упал…

Говоря таким образом, нищий бессмысленно оглядывался по сторонам.

Но вдруг он взглянул на Армана, задрожал и, сделав несколько усилий, хотел вырваться у поддерживавших его лакеев и бежать.

Но его ноги были распухшими от долгой ходьбы, и он не был в состоянии сделать даже двух шагов.

– Андреа! – вскрикнул Арман, – Андреа, ты ли это?

– Андреа? – повторил нищий глухим голосом, – зачем вы мне говорите об Андреа? Он умер. Я его не знаю. Меня зовут Жером, нищий.

И при этом все его члены дрожали. Но силы изменили ему опять, и он снова упал в обморок.

– Это мой брат! – проговорил граф, который уже при одном виде его в таком ужасном и жалком положении простил ему мгновенно все те преступления, которые он сделал против графа и его жены.

– Твой брат, – повторила графиня де Кергац, и ею овладело то состояние, в котором находился Арман.

Нищего перенесли в коляску, и граф крикнул ямщику:

– До Магни остается всего три лье – хоть убей лошадей, а доезжай до этого замка в три четверти часа.

Ямщик ударил по лошадям, и коляска понеслась быстрее молнии.

Когда через некоторое время после этого нищий открыл свои глаза, он находился уже не на большой дороге, но в постели, стоявшей в обширной и хорошо меблированной спальне.

Около него сидели мужчина и женщина и внимательно слушали, что говорил низенький человек – доктор.

– Эта продолжительная бесчувственность, – говорил врач, – происходит от чрезмерного изнурения организма голодом, сопряженным с громадными переходами. Вы видите – ноги распухли. Он сделал со вчерашнего дня, вероятно, не менее двадцати лье.

– Андреа, – прошептал де Кергац, нагибаясь к нищему, – ты здесь у меня… у своего брата… у себя.

Андреа, так как это был действительно он, продолжал смотреть на него испуганным взором. Судя по выражению его лица, можно было подумать, – что он видит какое-нибудь ужасное видение, которое тщетно желает прогнать от себя.

– Брат, – повторил де Кергац растроганным ласковым голосом, – брат, ты ли это?

– Нет, нет, – бормотал он, – я не Андреа, я нищий, у которого нет ни родных, ни крова. Человек, которого преследует страшная судьба и которого постоянно мучают угрызения совести. Я один из тех великих преступников, которые добровольно приняли на себя обет скитаться всю жизнь.