Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

— Согласен, — изрек Бонифаций, и по мрачным лицам других предводителей было ясно, что дальнейшие возражения не принимаются, тем более от Грегора, у которого, по-моему, чуть ли не пар из ноздрей шел.

Праздник святого Лаврентия,

10 августа 1203 года

Через час после позорного совета у императора Алексея я оказался в шатре тестя, все еще не в силах поверить, что он готов учинить такой произвол.

— Неужели вы оставите меня здесь? — не своим голосом произнес я; рядом стоял Отто, пораженный не меньше меня.

— А ты и вправду думаешь, что я могу позволить тебе приблизиться к Алексею ближе чем на десять лье? Он сейчас думает, что я подвергаю тебя наказанию кнутом за неподчинение. Хотел даже лично поприсутствовать. Еле-еле его отговорил, так что скажи мне спасибо, — ответил он.

Я заскрежетал зубами и очень сердито сказал:

— Разве я не доказал, что делаю все, что от меня требуется? Я один из лучших воинов в армии, мессир, а вам как раз такие и нужны для выполнения предстоящей задачи. Вы поступаете так, чтобы оскорбить меня, но пострадаете сами в первую очередь.

— Это не оскорбление, это стратегия, — более мягким тоном заговорил мессир Бонифаций — видимо, ему действительно хотелось примириться со мной. — Из всех моих рыцарей ты больше всех на виду. Я не потащу тебя за собой, зная, насколько отвратительна тебе подобная миссия. Ведь я ничего не выиграю, если твои собратья по оружию почувствуют твой настрой А если его уловит и Алексей, то я даже пострадаю. Вместо этого ты выполнишь для меня то, что только ты, знаменитый Грегор Майнцский и мой зять, способен выполнить: будешь поддерживать в городе мир и поря док во время нашего отсутствия. Это поможет мне и должно понравиться тебе. Я не часто удосуживаюсь угождать своим воинам, Грегор, особенно тем, кого мне удалось спасти от вполне заслуженной порки, поэтому предлагаю тебе сменить тон и вести себя более разумно.

Я сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Ничего не получилось.

А мессир Бонифаций продолжал:

— Вполне понятно, что напряжение между городскими жителями и армией растет. Наши женщины опасаются ходить в город, и даже воины теперь раздумывают, прежде чем туда идти. Как утверждал мессир Дандоло, мы не можем покинуть страну, пока договор не будет выполнен, пока не будет создана атмосфера стабильности и мира. Я бы предпочел, чтобы ты сделал все, что необходимо или возможно для установления хороших отношений между горожанами и вой нами, которые останутся здесь.

— Самое лучшее — уговорить Исаака вернуть реликвию Святой Девы, — сказал я.

— В таком случае действуй, — ответил Бонифаций.

Я удивился и даже спросил, не шутит ли он. Мессир ответил, что говорил вполне серьезно, и добавил:

— Ступай к Исааку — у тебя ведь сохранилась моя печать — и передай ему мое пожелание: вернуть реликвию церкви.

— А если он не сделает этого? — спросил я, ибо мне показалось, что император не станет слушать простого посланника вроде меня.

— Тогда позор падет на него, а не на нас. Обратись со своей просьбой публично, сделай так, чтобы греки узнали, о чем ты просишь императора. — И добавил с улыбкой: — Как-никак ты мой сын и представляешь меня в мое отсутствие, а заодно и всю армию. Никто лучше тебя с этой задачей не справится.

— Есть еще мессир Дандоло, — тут же подсказал я.

— Дандоло представляет венецианцев, а не армию. Он, как и остальные венецианцы, до сих пор отлучен от церкви из-за событий в Задаре. Он вообще предпочел бы не иметь дела с нашей армией, если бы мог. Да и вряд ли он сделает хотя бы шаг со своей галеры. Он не станет выступать от моего имени.

— Есть еще Балдуин Фландрский, — сказал я, не желая представляться императору, если есть другие, рангом повыше. — Он граф, ваш непосредственный заместитель и представит армию гораздо лучше меня.

— Балдуин Фландрский — превосходный человек, — согласился мессир Бонифаций. — Однако греки относятся к нему с подозрением, после того как он возглавил штурм Влахерны. В тот день ты ничего не предпринимал на поле боя, поэтому о тебе знают благодаря другим подвигам — очень христианским, очень миролюбивым для греческих ушей.

Я был огорошен подобным заявлением и спросил, что он имеет в виду.

Он ответил:

— Помнишь свою смехотворную попытку спасти задарцев, которую ты предпринял с Симоном де Монфором? Грекам по вкусу подобное. Во время стычки с венецианцами в Задаре ты был первым, кто сложил оружие и объявил о мире. Им это тоже понравилось. А готовность расколоть армию на Корфу, лишь бы избежать похода сюда, забыл?

— Откуда грекам все это стало известно, мессир? — поразился я.

Бонифаций пожал плечами.

— Земля слухами полнится. — (Позже бритт уверял меня, что Бонифаций сам наполнил ее этими слухами.) — Важно то, сынок, что ты уже сейчас стал их народным героем, пусть и не совсем обычным. Ты останешься здесь и поможешь горожанам полюбить нас. Пусть эта любовь перейдет и на Алексея, которого они связывают с нами. Наступит весна, и мы сможем спокойно отправиться в Святую землю. А что касается тебя, Отто, — сказал он без малейшей паузы, просто переведя взгляд на брата, — то ты отправишься со мной, что принесет двойную пользу. Ты не прославился как миротворец, поэтому, если останешься здесь с Грегором, толку от этого не будет. С другой стороны, ты отличный воин, и сейчас о тебе идет громкая слава как о герое, выжившем в плену. Всегда полезно держать в авангарде знаменитых рыцарей, поскольку слухи об их подвигах иногда настолько преувеличены, что вселяют ужас в сердца врагов.

Здесь я должен заметить, что мой брат еще не был посвящен в рыцари, но вовсе не из-за недостатка доблести или добродетели. То, как он себя сейчас повел, вызвало у меня гордость, и не без основания.

— Я не рыцарь, мессир, — сказал Отто.

— Мне так и говорили, — ответил Бонифаций. — Но тебе давно пора им стать.

— Я поклялся святому Георгу, что не стану рыцарем, пока мы не окажемся в стенах самого Иерусалима как победители, — сказал Отто.

— Если ты будешь произведен в рыцари сейчас, чем очень поможешь нашей армии, то получишь большую долю трофеев, — сказал мессир Бонифаций. — Сейчас ты получаешь долю оруженосца, которая, как мы оба знаем, гораздо меньше того, что ты заслуживаешь.

Я хорошо знаю собственного брата. Было бы неверно утверждать, что предложение не показалось ему заманчивым. Тем не менее он сказал:

— Глубоко польщен, мессир, но не могу нарушить клятву. Я человек слова. Поэтому благодарю вас, любезный господин, но должен отклонить это предложение.