Янвиллем де Ветеринг - Япония. Год в дзен-буддийском монастыре

Выйдя от него, я заметил, что очень пьян. Дорога в монастырь заняла у меня уйму времени, мне приходилось держаться за бесконечные стены, которые, когда я прикасался к ним, ходили ходуном. Наконец я нашел ворота, но и они, и секретный замок на небольшой двери черного хода были заперты. Я пошел вдоль стены, пока мне не показалось, что я нахожусь рядом со своим жильем. Несколько раз соскользнув, я залез наверх, увидел по другую сторону стены зеленый островок и, приняв его за огород, прыгнул. Оказалось, что это болото, и я провалился в него по пояс. Моя одежда была вся в тине и в грязи, когда я наконец отыскал свою комнату. Я вломился прямо через переднюю стену, сломав рейки и порвав крепившуюся к ним бумагу. Тогда мне было уже на все наплевать. Я рухнул на циновки, натянул на себя простыню и заснул.

На следующее утро, часов в одиннадцать, меня разбудил Хан-сан. Я пропустил утреннюю медитацию, посещение наставника, завтрак и несколько часов работы.

— Что с тобой случилось? — спросил Хан-сан. — Ты заболел?

Я рассказал ему, что произошло, он присвистнул и исчез. Я подумал, что он отправился к старшему монаху. Это означало конец моей карьеры мистика, но у меня слишком болела голова, и на все было наплевать. Я разделся, обмотал полотенце вокруг поясницы и пошел в баню, чтобы принять холодный душ и побриться. Вернувшись, я обнаружил, что Хан-сан что-то делает в моей комнате. За несколько часов он привел переднюю стену в ее первоначальное состояние. Я помогал ему, как мог, а потом мы сели пить чай, принесенный другим монахом. Когда я пришел наконец к старшему монаху извиняться, тот оборвал меня.

— Я узнал от Хан-сана, — сказал он, — что ты плохо себя чувствуешь. Теперь с тобой все в порядке?

— Голова болит, — ответил я.

— В таком случае ничего сегодня не делай. Встретимся за обеденным столом, и, если тебе станет лучше, ты присоединишься к вечерней медитации.

Я поклонился.

Вечером я спал у себя в комнате, пока Питер не разбудил меня. Он пришел незаметно и уселся рядом с моим спальным мешком в позе лотоса.

— Джеральд рассказал, что ты прошлой ночью подзагулял и у тебя могут быть неприятности. Пришел тебя проведать.

— Удивительное дело, — сказал я. — Кажется, я не создан для такой жизни. В Кобэ я отправился к шлюхам, а здесь напился. Интересно, старший монах и настоятель что-нибудь заметили?

— Наверняка, — сказал Питер, — но это не имеет никакого значения. Нет ничего сильнее привычек, и вряд ли кто-нибудь в монастыре ожидает, что новичок быстро от них избавится. Разумеется, злоупотреблять ими не следует. Несколько лет назад в монастыре жил молодой американец, который перелезал через стену три-четыре раза в неделю. Он даже умудрился обрюхатить соседскую девушку, но, к счастью, вскоре после этого куда-то исчез.

— И с его поведением мирились?

— Да, — подтвердил Питер, — даже после того, как он исчез, никто в монастыре не проронил о нем ничего плохого. Когда-то жил наставник, который сказал, что, испытав сатори, он стал видеть во всех людях самого себя. У каждого, с кем он встречался, было его лицо.

Питер дружелюбно кивнул мне, поднялся, сложил вместе руки и поклонился. Я ничего не делал, только молча смотрел на него. С его уходом я почувствовал, что атмосфера в моей комнате сгустилась, как это бывало в комнате наставника, которая буквально содрогалась от мощи и напряжения. Питер пережил сатори, в этом я мог не сомневаться. Согласно иерархии монастыря, он считался равным старшему монаху. Они вместе с наставником были существами высшего порядка, которые носили свои тела, как актеры носят маски и костюмы. Или я только пытался убедить себя в этом?

Вопрос, над которым стоит помедитировать, подумал я и снова уснул. Проснулся, когда за мной пришел Хан-сан звать на вечерний рис.

Один раз в году начальство дзенского монастыря объявляло полную амнистию всем монахам. Это день без правил. Наставник покидает монастырь, и монахи остаются свободными. Полная вседозволенность. Молодые монахи часто говорили мне о предстоящем празднестве и ходили с улыбкой на лице, ожидая его приближения.

— Ха, — сказал Хан-сан, — все будет отлично. В прошлом году мы хорошо повеселились, но тебя тогда с нами не было. Интересно, что ты устроишь в этот день. Обещаем, что достанем много саке и еды. Закроем ворота и не будем никого пускать. Если тебе вздумается разбить старшему монаху нос, ну что ж, разбивай. Хочешь опять вломиться домой через стену — пожалуйста, но в этот раз лучше себя попридержать, поскольку чинить все придется, разумеется, мне.

Я пообещал себе, что буду очень осторожен. Я уже отвык от алкоголя, а что бы монахи ни собирались творить, это наверняка будет связано со спиртным. Да и что можно сделать в день без правил? Не лучше ли удалиться в свою комнату с книгой и пачкой сигарет «Синсэй»? Можно посидеть в тихом солнечном углу монастыря или поиграть со щенками, которых принесла монастырская дворняжка. Очаровательные щенки, маленькие пушистые комочки, которые только что научились ходить и целыми днями кувыркаются в саду. Я знал, что их утопят, и никак не мог предотвратить их безвременную кончину. Но что я, послушник, мог поделать с пятью крохотными щенками? Их лай будет мешать монахам медитировать, и никто из соседей не хочет их взять.

Свободный день начался с того, что все встали позже обычного. Примерно в восемь утра позвали завтракать, и монахи отправились на кухню. Вышли они оттуда, не убрав со стола. Обычно столы мыли, скребли и убирали с них посуду сразу после еды. Я поджарил на кухне немного бекона, сделал яичницу и сварил чашку кофе. Мне с любопытством помогал повар, для которого бекон и кофе были экзотикой. За это я помог ему приготовить праздничную еду: жареную лапшу, овощи и большие куски мяса. Мы собирались также поесть мороженого, и я пообещал купить его в последний момент, так как в монастыре не было холодильника. Часов в одиннадцать появилась бутылка саке, и молодые монахи сразу же напились. Ни у кого из них не было сопротивляемости к алкоголю, а так как саке пьется быстро, несмотря на то что чашечки довольно маленькие, эффект сразу налицо. Саке — это не вино, а спирт, который гонят из риса; оно такое же крепкое, как джин или виски.

Хан-сан сидел рядом со мной и направлял беседу. Когда кто-то хотел что-нибудь вставить, он злился и требовал, чтобы ему дали дорассказать. Молодой монах, с красным, как недозрелая слива, лицом, обиделся, и старшим монахам пришлось разнимать двух дерущихся. Хан-сана прогнали с кухни, и несколько часов спустя я нашел его спящим в тени надгробия. Я поудобнее устроился рядом с термосом кофе в руках и переводом знаменитой книги «На большой дороге» — о двух японских бездельниках, покинувших Токио, где слишком активно действовали сборщики податей, и отправившихся по большой дороге в Киото. В книге красочно описана Япония начала XIX века — вполне уместное чтение для дня свободы, так как оба героя этого романа решали большинство своих проблем, высмеивая их или спасаясь бегством.