Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

местечко, сам стоит, как страж, возле кучи тел. Той самой Кучи, которая у Маркиша превращается в подобие языческого Храма, где совершаются человеческие жертвоприношения, в кровавого идола, в Царицу Кучу. Иногда поэт делает вид, что ему не больно, что те, кто не сумел дать отпор, или хотя бы погибнуть с честью, сами заслужили свою участь стать «мерзкой Кучей». Но именно боль, не острая и преходящая, а постоянная ноющая боль, пронизывает эту поэму. Здесь нет отвлечённых описаний, нет рассуждений, здесь каждая строка – кричит. И даже там, где Маркиш-лирик не может себя сдержать – даже там всё действие вращается вокруг Кучи:

И если есть что-то ещё, помимо сюжета, что объединяет «Сказание о погроме» и «Кучу», то это развенчивание культа святости жертв. Из века в век еврейская традиция говорила о святых мучениках, но Маркиш, как в своё время Бялик, свидетельствует: в отсутствии сопротивления, в уподоблении овцам, никакой святости нет. Это позор. И как памятник позору возвышается Куча, «гора костей, скопленье грязных ног, дырявый бурдюк». Поэт рисует сюрреалистические картины от которых кровь замерзает, и хотя это ещё не было Холокостом, погромы 1919–1920 гг. явились генеральной репетицией грядущей Катастрофы. Через два десятилетия достойные потомки Богдана Хмельницкого, Гонты, Железняка и прочих под руководством нацистов успешно продолжили свою работу более «продуктивными» методами. Но то, что происходило во времена «Кучи» было не менее страшно:

Обратим внимание: отрывок написан в форме итальянского сонета. Таких отрывков в поэме несколько, и Перец Маркиш намеренно использует эту изысканную, классическую, широко применявшуюся в лирической поэзии форму, описывая распоротые животы, подчёркивая тем самым весь запредельный ужас происходящего. И не лошади, не волы, столь характерные для Украины, а верблюды везут телеги с телами убитых евреев, везут их по невидимой колее, разделяющей мираж и реальность:

И сравнение верблюдов с монахами тоже не случайно. Поэма «Куча» имеет ярко выраженную антирелигиозную направленность. Какой Бог, где его место в этом мире, если возможна Куча? Перец Маркиш не щадит веру предков, с подчёркнутым сарказмом цитируя еврейский молитвенник – сидур. Но к христианству у него особое отношение. Уже в первых строках поэмы возникает монастырь, который «сидит, как хорь у птичьей крови». Эти мчащиеся по украинским степям всадники с крестами на шее – ведь они только внешне христиане, а на самом деле язычники, которым нужны человеческие жертвы. И резать народ, который дал им веру, для них особое удовольствие. А их священнослужители – часть из них не лучше своей паствы, а праведники могут поплатиться жизнью, если попытаются защищать евреев. Но Маркиш даже не выясняет этот вопрос. Для него в Содоме нет праведников. И только в конце поэмы он выражает надежду на раскаянье и искупленье:

А пока им хорошо на еврейской крови. На крутых берегах Днепра невесты водят хороводы и ждут богатых подарков. И на мгновение тон поэмы меняется, её автор видит плывущие по Днепру тела своих братьев, и тогда слово «святые» вырывается и у него: