Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

И вот, не сумел я гнев побороть.

Кипела кровь…

Я на площадь смотрел,

и отражался, вонзаясь в плоть,

мой взгляд и ранил больнее стрел.

Я в кровь свою окунался – горел.

Что нам дороже, чем эта страна?

У нас на глазах уходит она

не солнцем вечерним: как корабли,

наша страна исчезает вдали.

И в сердце своём я сказал себе так:

Гони того, кто всему виной

с площади этой! Ибо твой враг:

Кдарлао́мер[57] – никто иной.

И вот, умолк я на полуслове,

и был, как Авель, вставший из крови

врагу отомстить – Каину-брату:

сказать ему, что пришла расплата.

Вышел на площадь, на дом посмотрел,

и стал я, в гневе, стучать в ворота:

Кдарлао́мер здесь днями жирел,

здесь млел он, толстый, лоснясь от пота!

Кричал я ему: «Война, война!»

От криков моих дрожала стена.

Вышел он, услыхав о войне,

и, как бедуин, улыбнулся мне:

«Зачем война? Лучше союз.

Нет выгоды в бунте. Оставим споры.

Разве для мира и братских уз

нужен забытый меч Бар Гиоры[58]?

Лучше Заккай[59] и ученье его…»

Потому – не изменится здесь ничего.

И вот, повеял от этих слов,

как от проказы, запах распада.

Но говоривший не был суров,

чтобы услышали все, кому надо,

голос пастыря, чьё богатство —

благо паствы своей и братство…

И вот, тяжёлый гнилостный дух

у этих ворот почуял мой нюх,

но в горле зажал я желчи комок,

и в собеседника плюнуть не смог.

Вкрадчиво он говорил со мной,

и в страхе, как будто я волк лесной…

И я повернулся к нему спиной.

А горечь бессилья и вдовьих слёз,

как коршун, вьётся над нашим краем.

Разве я волк? Я дворовый пёс,

который будит уснувших лаем.

То, что не видно глазу,

и даже лопатой не взрыто,

пёс обнаружит сразу:

то, что в пыли вторую

тысячу лет укрыто.

Поэтому он скулит,

и землю роет, тоскуя,

прислушиваясь и чуя,

потому что у пса – болит.

И будет месить он грязь

в том месте, где кровь лилась.

А тот, в чьей правде прорехи,

сидит в своём уголке:

домашний халат – доспехи,

перо – словно меч в руке…

Плетёт он крепкую сеть

для рыб речных постоянно.

Искоса любит смотреть

на всех, подобно баклану…

И воет, ощерившись весь,

пёс:

ангел смерти здесь!

Лучше буду родные стены,

словно преданный пёс беречь,

даже если, благословенный,

станет дождь мою спину сечь!

Лучше буду, фальшь отвергая,

неуёмным пророком-псом

волноваться, рыча и лая,

и родной будоражить дом,

чем стеречь, хотя бы минуту,

удручённых евреев галута[60]!

Лучше буду снова и снова

спящих братьев лаем будить,

чем в тени креста золотого

среди римских дворцов бродить!

Лучше буду я псом в Сионе,

в этой бедной стране больной,

где сидит Самаэль[61] на троне,

и народ ему служит мой.

Тут моё пророчество взвесят,

как товар на базаре, тут

вместе с истиной ложь замесят,

тут камнями насмешек бьют.

Ибо жив в Сионе лукавый

дух Бердичева и Варшавы[62].

Но когда страна на изломе,

сердце родины – как утёс…

Не пророк я здесь, в моём доме —

я всего лишь дворовый пёс.

Что делаю я в низине? —

Надеюсь найти случайно

зародыш чуда в долине,

куста горящего[63] тайну?

Что делаю я под оливой

в тени замшелых надгробий?

На родине мне тоскливо:

ищу я в земной утробе

царей и героев скрытых,

осмеянных и забытых.

Пророчество – вопль немой:

оно, как грязь у обочин

Кто суетой озабочен,

зачем им пророк живой?

Свои провожая дни,

не чуют, как овцы, они

грядущего дня резни…

Как чёрный коршун, беда

пришла на охоту сюда.

Проклятие губит край,

и полумесяц кровавый,

как серп, покрытый отравой,

снимает свой урожай.

Пусть коршун машет крылом,

пусть полумесяц висит,

над ними – Магендавид[64]

он сторож в доме моём.

Горящий Магендавид!

Один я пока ещё гневаюсь здесь.

Я боль и горечь в стихах излил.

Но из колодца, откуда пил

я горечь эту, рождавшую гнев,

выпьет завтра другой поэт:

как лезвие, выйдет из уст напев…

Поцелуй грядущему и привет!