Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Рахманов хмыкнул впереди.

— Адвокат права. На «Северном склоне» нельзя действовать с ходу. Горицкий именно этого ждет.

Я повернулась к нему.

— Он везет Рената туда, где все началось. Это не просто задержание.

— Да. Это давление.

— На него?

— На всех. На Сарматова — чтобы подписал удобное объяснение. На Аксенова — чтобы сорвался и нарушил процедуру. На вас — чтобы вы приехали и подтвердили их версию о личной связи.

— О какой версии речь, если его незаконно увезли?

Рахманов посмотрел на меня через зеркало.

— О той, которую проще показать. Женщина после развода бросается спасать майора. Бывший муж рядом. Все эмоциональны, все заинтересованы. Горицкий умеет превращать факт в шум.

Милана захлопнула один файл и открыла другой.

— Поэтому мы не едем спасать Рената романтическим наскоком. Мы едем закреплять его статус ключевого свидетеля. Разница скучная, но жизненно необходимая.

— А если за это время его заставят подписать?

— Не заставят, — сказал Рахманов.

— Почему вы так уверены?

Он помолчал.

— Потому что знаю Сарматова.

Мне хотелось поверить.

Но вера в чужую стойкость не отменяла страха за человека.

Телефон Миланы завибрировал. Она посмотрела на экран и выпрямилась.

— Наконец-то.

— Что?

— Эксперт по флешке Никиты. Я отправила ему копию еще утром, до брифинга. Он смотрел не содержимое файлов, а структуру носителя.

— Это сейчас важно?

Милана не ответила. Приняла вызов и включила громкую связь.

— Говори.

Мужской голос в динамике был молодой, быстрый, с той нервной сухостью, которая бывает у людей, привыкших объяснять сложные вещи тем, кто не должен мешать.

— На флешке был удаленный файл. Не полностью. Имя сбито, расширение повреждено, но аудиопоток восстановился почти весь. Запись короткая, две минуты сорок. Похожа на голосовое сообщение.

У меня сжалось сердце.

— Чей голос? — спросила я, хотя уже знала.

— Мужской. Если сравнить с аудио операции, предварительно совпадает с Никитой Селиваном.

Мир в машине стал очень тихим.

Милана медленно повернула ко мне экран.

— Присылайте.

— Уже.

Файл пришел через несколько секунд.

Милана не включила сразу. Посмотрела на меня.

— Ты готова?

Нет.

К таким вещам нельзя быть готовой. Нельзя подготовиться услышать мертвого человека, которому ты не поверила вовремя. Нельзя спокойно нажать кнопку и вернуть в салон голос того, кто оставил тебе конверт как последнюю надежду.

Но я кивнула.

— Включай.

Сначала был шум.

Не связь операции. Другой. Комната, дыхание, короткий скрип стула. Потом голос Никиты.

Тише, чем на записи с «Северного склона». Ближе. Живее.

— Доктор Корнилова… если вы это слушаете, значит, я все-таки испугался не зря.

Я закрыла глаза.

Голос был хриплый, усталый. Не героический. Не уверенный. Голос человека, который записывает не заявление, а попытку остаться настоящим после того, как его уже начали превращать в виноватого.

— Я не знаю, можно ли вам это отдавать. Мне сказали, что если я пойду официально, меня закроют как нестабильного. Если пойду к Аксенову, не дойду. Если к журналистам — скажут, что мщу. Вы единственная, кто слушала и не перебивала. Даже если не поверили.

Я стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

Милана молча накрыла мою руку своей.

Запись продолжалась.

— Приказ был не просто с другого канала. Он шел через резервный узел Г-17. У нас в группе это называли «глухой семнадцатый», потому что он вис на нижнем уровне и часто шумел. Я запомнил, потому что перед командой был короткий фон, как у старого генератора. Такой же фон был на инструктаже, когда Горицкий приезжал с Тархановым и проверял связь. Я тогда еще подумал: странно, почему замглавы лично лезет в технику.

Рахманов тихо выругался.

Водитель сбросил скорость, но не остановился.

Голос Никиты стал еще ниже:

— Контрольная пара была неправильная. Должно было быть «верхний снег». Он сказал «нижний снег». Я услышал. Я клянусь, услышал. Но Тарханов потом сказал, что я был в шоке и перепутал. А в расшифровке уже стояло правильно. Значит, они поменяли бумагу. Не голос. Бумагу.

Я не дышала.

«Не голос. Бумагу.»

Простая фраза. И вся схема — внутри.

— Если со мной что-то случится, ищите не того, кто нажал кнопку. Ищите того, кто приказал сделать ошибку правильной. Это Горицкий. Не знаю, зачем ему было загнать нас в сектор Б, но это он. Тарханов боялся. Горицкий — нет. Он сказал после комиссии: «Слабое место всегда надо выводить из статуса до удара».