После нас ничего не осталось - Даша Черничная

Отец дышит через маску, но приподнимает ее, чтобы сказать:

— Ничего не дрогнуло, Илья. Эта история должна была закончиться, иначе твоя жена бы родила и через некоторое время ты бы узнал, что все, показанное тебе, ложь. Установить отцовство проще простого, особенно если ребенок жив. А вот когда ребенка нет, то… на нет и суда нет, как говорится.

Мне хочется снять пушку с предохранителя, приставить ко лбу отца и пустить ему пулю в лоб — точно так же, как я сделал с Самвелом.

— Для чего ты устроил это? — мой голос холоден, хотя все внутри рвется от боли за Тому, за моего ребенка, за мою семью, которую так жестоко уничтожили.

— Я тебе с самого начала говорил, что от баб одни беды. Просил не жениться на Тамаре, но не-е-ет, ты же любил ее! — кривит рот в язвительный фразе и закашливается.

Должен признаться, этот мучительный хрип доставляет мне огромное удовольствие.

— Я отпустил ситуацию, думал, наиграешься, бросишь ее. Особенно когда у вас десять лет не было детей — я знал, что ты ее выкинешь за порог.

Даже если бы у нас с Томой никогда не появился ребенок, я бы не развелся с ней. Я любил и люблю Тамару; ребенок важен и нужен, но без него я не бросил бы ее.

— А потом эта сука залетела, — отец снова заходится кашлем, а я растягиваю рот в улыбке. — Что, нравятся мои мучения? — он криво улыбается.

— Ты даже себе не представляешь насколько. Продолжай.

— После того как она залетела, ты начал давать заднюю. Заговорил про выход из бизнеса, в обход меня начал свой, легальный. Мне это было не нужно.

— Тебе? А на то, что мне было нужно, тебе оказалось насрать.

— Я создавал свою империю через пот и кровь. Ты, сосунок, пришел на все готовое! И еще морду кривил! Ты не имел права слиться, и уж тем более из-за телки! С самого начала я знал, что она мутит воду и ты как лох побежишь за ней следом. Я вмешался вовремя, успел.

Я сжимаю кулаки. Мышцы ноют, глаза наливаются кровью.

— Ты уничтожил мою семью.

— Завел бы новую. Тоже мне проблема.

— Ты просто мразь, жестокая и бесчеловечная. Где-то в преисподней уже закипел твой котел.

— Ты и сам не ангел. В конце концов, не я выставил из дома беременную жену.

— Ненавижу тебя… ненавижу. Из-за сраного бабла ты уничтожил мою жизнь.

— Разве дело только в бабках? Власть! У тебя в руках была бы вся власть! Но я умираю, и хочешь ты того или нет, а наследство никуда не денется, — старик снова улыбается, довольный. — Тебе придется его принять.

— Ты так считаешь?

— Естественно.

— Знаешь нового мэра? Отличный мужик. Борец с беззаконием и бандитскими группировками. Уже завтра во всех СМИ страны будут новости о полной ликвидации твоей группировки. Твое наследство пойдет в казну государства, как тебе такое?

— Ты… — отец хрипит, пытается набрать в легкие воздуха, но выходит только хрип. — Как ты… смеешь! Ты останешься ни с чем!

— Отчего же? У меня свой бизнес, который ты обещал Мартынову, помнишь? Кстати, твой Мартынов передает тебе привет из соседнего котла. Ты мало того, что лишил меня сына, так еще и хотел лишить дочери.

— Нет, тебя необходимо было просто припугнуть. Никто не знал, что там будет девчонка.

— Скажи, зачем нужно было все это? Ты настолько не хотел меня отпускать на волю, что делал все возможное, чтобы уничтожить мой бизнес?

— Твой бизнес — это мой бизнес, а не жалкие игрушки, которые ты называешь своим бизнесом.

— Ты воистину считал, что я должен делать только то, что правильно по твоему мнению?

— Ты сосунок, ничего не понимающий в жизни и деле. Знаешь, через что я прошел, чтобы добиться того положения, которое у меня было? Да со мной заговорить боялись! Уважали, пресмыкались. А ты неблагодарный щенок!

— То есть ты тешил свое самолюбие за мой счет?

— Тебе меня никогда не понять!

— И слава богу. Я не стану такой гнидой, как ты.

Придвигаясь к отцу ближе и говорю тише:

— Надеюсь, на том свете ответишь за все дерьмо, что сотворил за свою жизнь.

— Да ты и сам сынок, не ангел.

— Это так, и я отвечу в свой срок.

Мы с отцом замолкаем. Я смотрю в его серое, болезненное, морщинистое лицо с тяжелыми чертами. Он лежит неподвижно, только глаза блуждают по моему лицу.

— Что смотришь? Бери пушку да стреляй.

— И даже не заставить тебя мучиться? Как я могу? — спрашиваю наигранно-весело.

— Я уже мертв, неужели не видишь.

— О, я вижу и с удовольствием созерцаю это. Уверен, ты получил болезнь в награду за свои деяния.

Отец морщится — скорее всего, капельница была с обезболивающим, и оно перестало действовать.

— Хочешь, расскажу тебе историю напоследок?

— Просто пристрели меня.

— Когда ты сдохнешь, я выйду вот за эту дверь и сдам все, что у меня есть на тебя, безопасникам. Всех твоих людей и партнеров, которые до последнего поддерживали тебя, — их, кстати, осталось удивительно мало, не так ли? Не чудесно ли не старости лет остаться брошенным всеми — сыном, друзьями… Что, не спасли тебя бабки и власть, выходит? Хотя о чем это я. Вся твоя империя, выстроенная на костях, канет в бездну, а тебя забудут. Хоронить тебя я не буду. Тебя сожгут за счет государства и выкинут пепел в мусор — туда, где тебе самое место. У тебя не будет могилы и памятника, люди забудут твое имя, никто и не вспомнит о тебе. А я… я буду счастлив с Тамарой. Я сделаю все, что только в моих силах, чтобы она простила меня.

Снимаю маску с отца. Он округляет глаза.

— Пристрели меня.

— Смотреть, как ты мучаешься, гораздо приятнее. Тамара мучилась десять лет, потеряв все. А ты помучаешься так мало… всего лишь несколько минут. Какая жестокая несправедливость.

Отец хрипит, на лбу выступает