Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Только тепло его рук, только ровное дыхание, только сердце, которое билось в такт с моим.

А в небе всё ещё мерцали звёзды. И четыре огонька, которые мы отпустили, улетали всё дальше, в бесконечность, туда, где они, наши подруги, смотрели на нас и улыбались. И я знала, что они будут смотреть всегда. И что они хотят, чтобы мы были счастливы.

И я буду. Ради них. Ради себя. Ради нас.

— Спокойной ночи, девчонки, — прошептала я. — Я вас люблю.

И мне показалось, что я услышала их голоса. Тихо, едва слышно, но они были. И они говорили: «Мы тебя тоже любим. Живи. Будь счастлива. Мы всегда с тобой».

Я улыбнулась и провалилась в сон. Самый спокойный за эти дни. Потому что я знала: они со мной. Они всегда будут со мной. В моём сердце, в моей памяти, в моей жизни. Навсегда.

После того как подруги ушли, в квартире воцарилась тишина. Не та, тяжёлая, которая давила на меня в первые дни, а другая — спокойная, уютная, наполненная. Наполненная голосами, которые только что звучали здесь, смехом, который разливался по комнатам, теплом, которое осталось от объятий. Я стояла посреди кухни, смотрела на опустевший стол, на догорающие свечи, на недопитое шампанское, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Покой.

Алексей возился на кухне, собирал посуду, убирал остатки еды. Я смотрела на него — на его широкую спину, на руки, которые ловко управлялись с тарелками, на лёгкую улыбку, которая не сходила с его лица. Он был здесь. В моей жизни. В этой квартире, которая стала за эти дни почти родной. И я вдруг подумала о том, как странно устроена жизнь — всего несколько недель назад я не знала этого человека, а теперь не могла представить свой день без него.

— Иди отдохни, — сказал он, оборачиваясь. — Я сам всё уберу.

— Не хочу отдыхать, — ответила я, подходя ближе. — Хочу побыть с тобой.

Он улыбнулся, поставил последнюю тарелку в посудомойку, вытер руки. Подошёл ко мне, взял за руки. Его ладони были тёплыми, чуть влажными после мытья посуды, и я чувствовала, как это тепло передаётся мне, согревает изнутри.

— Ты сегодня была невероятной, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я смотрел на тебя с подругами, и я… я гордился тобой.

— Чем гордился? — удивилась я. — Я просто готовила ужин и болтала.

— Ты была собой. Настоящей. Смеялась, вспоминала, плакала. Ты не пряталась за маской, не делала вид, что всё хорошо. Ты была живой. И это… это самое красивое, что я видел.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. Он всегда умел говорить такие слова — простые, но такие важные. Слова, которые заставляли моё сердце биться быстрее.

— Пойдём на балкон, — предложила я. — Посмотрим на звёзды.

Мы вышли на балкон. Ночь была холодной, но тихой. Снег искрился в свете уличных фонарей, и где-то далеко мигали огни самолётов, заходящих на посадку в аэропорту. Я смотрела на них и думала о том, что когда-то эти огни вызывали у меня только радость — предвкушение путешествий, встреч, новых открытий. Теперь они напоминали о другом. О том самолёте, который улетел без меня. О подругах, которые остались в небе. О надежде, которая, как сказал Алексей, умирает последней.

— Даша, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Я повернулась к нему. Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на меня. В его глазах я видела что-то, что заставило моё сердце замереть. Не страх, не неуверенность — решимость.

— Помнишь ту ночь в аэропорту? — спросил он. — Когда я приехал на вызов и увидел тебя?

— Помню, — кивнула я. — Я сидела на пластиковом стуле с разрезанной сумкой и чувствовала себя самой несчастной на свете.

— А я увидел девушку, которая только что потеряла всё. Документы, билеты, деньги. Подруг, которые улетели без неё. И при этом она не сломалась. Она сидела и смотрела на взлетающий самолёт, и в её глазах было что-то, что я не мог забыть. Не страх, не отчаяние. А что-то другое. Что-то, что заставило меня подойти, сесть рядом, предложить помощь. Хотя я должен был просто оформить заявление и уйти.

Я слушала его, и в груди росло что-то огромное, что-то, чему я боялась дать имя.

— Я не знал тогда, что это, — продолжал он. — Думал, просто жалость. Или чувство долга. Или память о том, как я сам когда-то ждал. Но потом, когда я привозил тебе документы, когда мы пили чай на кухне, когда ты плакала по ночам, а я не мог уснуть, потому что думал о тебе… Я понял. Это была не жалость. Это было что-то большее.

Он замолчал, и я чувствовала, как его голос дрожит. Он боялся. Так же, как я. Боялся сказать эти слова, боялся моей реакции, боялся, что я оттолкну его. Но он говорил. Потому что не мог больше молчать.

— Я полюбил тебя в ту ночь, — сказал он, и слова повисли в холодном воздухе, такие тёплые, такие живые. — В ту самую ночь, когда ты сидела на стуле с разрезанной сумкой и смотрела на взлетающий самолёт. Ты была растерянная, напуганная, но не сломленная. И я понял, что хочу быть рядом. Всегда.

Слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их. Они были тёплыми, и ветер не мог их остудить.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я, и эти слова, которые я так долго сдерживала, наконец вырвались на свободу. — Я люблю тебя. И это пугает меня больше, чем всё, что случилось.

— Почему пугает? — он подошёл ближе, взял мои руки в свои.

— Потому что я не знаю, что будет. Потому что я боюсь, что это чувство — предательство. Потому что они там, а я здесь, и я люблю, и я живу, и мне кажется, что я не имею права.

— Имеешь, — он сказал это твёрдо, без тени сомнения. — Ты имеешь право на жизнь. На любовь. На счастье. Они бы не хотели, чтобы ты была одна. Ты сама говорила.

— Я знаю, — я подняла на него глаза. — Но я не могу строить планы. Не могу загадывать на будущее. Не сейчас. Не тогда, когда мы не знаем, что с ними. Может быть, это глупо. Может быть, это неправильно. Но я