Мужчина с осложнениями - Юлия Резник
И тут в чате появляется сам Николай Палыч:
«Гражданка приняла меня за закладчика и проявила бдительность. Я в полном порядке, благодарю за внимание, соседи».
Это еще что за хрен? И почему его все здесь знают?!
«Принять полковника полиции за закладчика? Сильно!» – настрочил кто-то и добавил целую кучу ржущих смайликов.
«Николай Палыч, теряете хватку. Вас уже за барыгу принимают».
«Я был в штатском и с пакетом шишек. Приметы совпали», — отвечает Николай Палыч.
«А ремень в качестве спецсредства?»
«Без понятия, как его идентифицировала гражданка».
Я отбрасываю телефон и сползаю вниз по стулу. Да чтоб тебя! Ну, просто испанский стыд…
Глава 2
Николай
Шишки никак не хотят держаться на картоне. Я уже за*бался со всей этой хренью. Но ради внучки молчу, сцепив зубы.
Внучки… Ага. Подумать только. Машке скоро шесть, а я никак не привыкну.
Даже не догадываясь, какого шухера наделала своим появлением, Машуня старательно отдирает от большого пальца засохший клей. Тонкая белая плёнка тянется за ногтем, никак не желая сдаваться. Я пододвигаю к Машке пачку влажных салфеток, но она упрямо отворачивается. У нее стадия «все сама».
– Дедушка, она опять упала!
– Это потому, что ты рано её отпустила.
– Я долго держала!
– Понятно. Значит, налицо саботаж.
Аня – мать Маши и, соответственно, моя дочь, смеётся. На столе лежат собранные утром шишки, каштаны, сухие листья и обломок ветки. Из всего этого добра нам надо сделать «осеннюю композицию». Пока это композицией сложно назвать. Хотя вроде все делаем по картинке из интернета.
– Так что, ты говоришь, делала эта тетя? – Аня возвращает дочь к прерванной беседе, лукаво глядя на меня из-под упавшей на глаза челки.
– Била дедулю зонтиком. Она думала, что дедуля плохой. Но я не знаю, почему эта тетечка так решила.
– Она приняла меня за закладчика, – уточняю я.
Аня смеется. Маша вскидывает головку, услышав незнакомое слово.
– Это хуже?
– Смотря для кого, – говорю я.
Аня заходится в новом приступе смеха, пока я старательно изображаю оскорблённое достоинство. Не особенно получается. Мне сорок пять, и избиение зонтом не проходит даром. Предплечье, которым я прикрывался, прилично ноет. Хотя казалось бы… Всего лишь какой-то зонт.
За окном серый дождливый вечер; на подоконнике сохнут Машины варежки, которые она успела промочить, пока мы собирали шишки. Я поднимаюсь, чтобы сунуть их в карман курточки, и неловко задеваю бедром край стола. Баночка с водой для красок опасно накреняется, Маша ахает, Аня на лету её ловит.
– У тебя реакция, как у спецназовца, – говорю я.
– У меня дочь, пап. Это тренирует лучше армейки.
– Ну, допустим, мне ты это можешь не рассказывать, – с намеком смотрю на Аню. Отчего та опять хохочет.
– И как? Эта дамочка симпатичная?
– Какая дамочка?
– Которая тебя отходила зонтом.
– Не, страшная, как смертный грех. А если и симпатичная, то что? – с подозрением смотрю на дочь.
– Вы могли бы познакомиться поближе.
– Это такой намек, что твоя мать не передумала разводиться? – спрашиваю я, и куда только все веселье девается.
Пальцы дочки, которыми она осторожно придерживает картон, замирают. Аня тяжело вздыхает и отодвигает тюбик клея подальше.
– Нет, пап. Похоже, это решение зрело в маме давно.
– Да как бы ни так, – рявкаю я, вставая и дергая на себя створку окна. – Подписалась на эту свою психологиню – и будто подменили её. А я готов поклясться, что у этой малолетней козы даже диплома нет.
Беру с подоконника пачку сигарет. Достаю одну. От злости, блин, челюсть сводит.
– Пап, давай не будем. Пожалуйста.
Аня говорит тихо, но в голосе появляется та осторожность, с которой со мной теперь говорят все, кроме Маши. Меня это только сильнее злит.
– А что так?
– Вы как будто заставляете меня выбирать между вами. А я этого не хочу. Потому что одинаково люблю и понимаю обоих. И не кури, пожалуйста. Не хочу, чтобы Маша этим дышала.
– Ты, никак, тоже в психологию ударилась? – сощуриваюсь, послушно убирая сигарету. – Люблю… Понимаю обоих… Тебя хоть к ране прикладывай. И с чего ты вообще взяла, что я ставлю тебя перед выбором, Ань?
– Не ставишь, – соглашается дочь. – Так само получается, что я разрываюсь.
– Ну, так матери это скажи! Ты знаешь, что я ее никогда не обижал. Чего с жиру бесится-то?
Аня отводит взгляд. На пальце у неё засох клей, она счищает его маленькими катышками и стряхивает на стол.
Я жду, что она ответит. Что скажет: конечно, пап, я знаю. Вспомнит, сколько я всего для семьи делал, подтвердит, что я не был ее матери плохим мужем. По крайней мере, не таким плохим, каким та меня теперь выставляет, чтобы оправдать свое решение развестись.
Но дочь молчит.
– Что, скажешь, нет?
Она, наконец, поднимает на меня глаза.
– Пап, иногда вы, мужчины, действительно многого не замечаете.
– И чего же я не замечал?
– Возможно, она хотела от тебя большей вовлеченности? Я не знаю. Вам бы с ней это обсудить.
– Я пытался! Но когда она стала говорить со мной цитатами из очередной книжки по психологии…
– Ты на нее наорал.
– Потому что я хотел узнать, что не устраивает лично ее! А не прослушать пространственную лекцию о том, что она, видите ли, теперь выбирает себя!
– Так, – Аня встает, – закрыли тему, ладно? Машунь, давай собираться.
– Я не доделала поделку.
– Думаю, нам лучше попробовать вариант, предложенный твоим папой.
– С рябинкой? – оживляется Маша.
– Ага.
– И ты, Брут! – сощуриваюсь я, разглядывая дочь. Никак я не привыкну, что у нее есть мужик главнее меня.
– Папуль, мы все старались. Но у нас ничего не получилось. Это пора признать, – Аня с улыбкой косится на беспорядок, который мы устроили на кухонном столе. И как раз в этот момент одна единственная шишка, которая до этого казалась приклеенной намертво, начинает медленно и печально заваливаться на бок.
– С рябиной меньше мороки. Даня уже начал. Работа идет быстро. Так что, Машунь? Поедем