Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин
Гриша, устроившись на перевернутой корзине, рассказывал двум выпускникам про «сырную ночь», и по размаху жестов выходило, что нападавших было уже не триста, а тысяча. Выпускники ржали и не верили, но сидевшая тут же Зина молча кивала на каждом повороте сюжета, и от этих кивков их брала оторопь. Выходило, что верить надо.
Роман выменял у Славы на добавку плодов историю про то, как Женя утопил лучший нож в фонтане и остался в убытке. Историю эту Слава рассказывал каждому новому слушателю бесплатно и с удовольствием.
Смеялись негромко и много. Подначивали пушкаря за жестянку. Наташа сидела напротив меня с миской на коленях и переговаривалась с Ниной о завтрашней смене.
Анна ужинала поодаль на своем ящике у палатки, с книгой при фонаре, и к общему костру не подходила.
Я ел, слушал и ловил себя на странной мысли. Восьмой день на спине Зверя, подобных которому боялся весь берег и, по сути, весь мир, а у костра стоял обыкновенный гарнизонный вечер с мисками, подначками, очередью за добавкой и спором о том, чья смена завтра.
Экспедиция перестала быть событием и стала бытом, буднями с расписанием и кухонной очередью. Дозоры стояли, короба висели на груди даже у сидящих у костра, но никого это уже не удивляло.
Пушкарь объявил вторую порцию, и очередь у решетки перестроилась с легким гулом.
* * *
С Наташей мы совпали свободным временем на десятый день. Ее дозор кончался в полночь, мой начинался с рассвета, и между ними лежало несколько часов, которые мы потратили друг на друга.
Сидели на небольшом холмике у восточного угла частокола. Лес за частоколом стоял черной шевелящейся массой, по этой массе редкими пятнами проступало гнилушечное свечение.
За лесом, далеко и ниже, лежало море. Ночью его было будто бы больше, чем днем. Темная вода ловила ту малость света, что сочилась сквозь марево, и по ней ходили длинные тусклые полосы.
И было слышно то, чего днем не давал расслышать лагерь: очень медленный, очень длинный ритм, с которым спина под нами едва заметно поднималась и опускалась. Вдох в несколько минут, выдох в несколько минут. К этому качанию мы тоже уже привыкли.
Мы сидели плечом к плечу, ее висок время от времени касался моей скулы, и разговор был ленивый, без какой-либо цели и смысла. Про волну, про то, что у пушкаря в жестянке, по ее данным, тмин с солью, про то, что Зина взялась учить двух выпускниц шитью и делает это строже любого академического инструктора.
Но и молчать было так же ладно, как говорить. Все стояло на своих местах. Ее дежурство кончилось, мое еще не началось, Зверь под нами вез нас сквозь ночь.
Наташа доела сушеный плод, которым запаслась еще с ужина, поднялась и протянула мне руку, помогая встать, хотя из нас двоих в помощи не нуждался никто.
— Пойдем. Тебе на рассвет, а я спать.
Я взял ее руку и встал, потом притянул к себе и поцеловал.
* * *
К исходу второй недели ночной дозор стал ремеслом, обкатанным до зевоты.
Моя смена выпала на глухие часы, с двух до рассвета. Сменялись без слов. Гриша сдал мне сектор кивком, ткнул пальцем в журнал, где напротив его часов стояли два прочерка, передал фонарь и свисток на шнурке и ушел спать.
Со мной заступили двое: Зина с коротким копьем и тот самый немолодой ветеран из третьего боевого, что обычно сам вызывался готовить (к нему уже прочно приклеилась кличка Кухарь).
Вирр дежурил с нами. Это, разумеется, никем не назначалось. Он сам выбрал себе ночную службу еще в первые дни и держался ее, обходя периметр своим маршрутом, — почти бесшумный для существа его веса.
Ночь стояла обычная. Душная, черная, в гнилушечных пятнах на стволах деревьев. Мы разошлись по своим точкам, и потянулись почти пустые часы дозора, где весь напряг был в том, чтобы не перестать смотреть на лес, который не меняется.
Первый обход я сделал по полному кругу, как заведено. Лес за кольями жил, шуршал и поскрипывал на десятки ладов, и все они мне уже были знакомы. Что из них шаг мелочи по листве, что — капли с мясистого листа, а что — просто дерево ведет от остывания. Тревожных этой ночью пока что было ноль.
Вирр закончил обход и лег возле моей точки мордой к лесу. И я, глядя на него сверху, уже поднявшись на второй ярус, в который раз за эти недели зацепился за его восприятие.
Он слушал. Не лес, а что-то еще — всем собой. По самому краю нашей связи, как по кромке воды, ходило чужое ровное внимание.
Оно стояло вокруг Вирра, но Вирр к нему уже привык и никак не реагировал. Родство Зверя со Зверем, возможно. Впрочем, я в этом варианте очень сильно сомневался.
Это внимание не отпускало его ни на одну из ночей, ни днем при свете солнца. Чувство было неприятное, фоновое, как гудение под подошвами. Дело тут не только в общей Звериной крови. Чем это кончится? Я не знал, но варианты были не слишком оптимистичными.
— Северо-восток! — Кухарь уже разворачивался от своей точки. — Одиночка идет!
Тварь перевалила через внешний ряд кольев влажно блеснувшим в свете фонаря узким телом на шести ногах. Внутренний ряд ее, однако, задержал, как и было задумано. Она завозилась между косых кольев, вкручиваясь в щель.
Я даже вмешиваться не стал, позволив Зине потренироваться. От своей точки она взяла тварь на копье через щель, пригвоздив к колу. А потом Кухарь подошел и снес ей переднюю треть тела коротким ударом.
Все закончилось за секунду, и лес замолчал. Вирр, приподнявшийся было на передние лапы, оценил происходящее и лег обратно.
— Тьфу, гадость, — сказал Кухарь, посветив на дымящуюся у кола жижу. — Никогда не привыкну.
— В журнал занести: одиночка, четвертый час, северо-восток, снята у внутреннего ряда, — сказал я. — Потерь ноль, травм ноль.
Зина выдернула копье, обтерла наконечник о шкуру твари и вернулась на свою точку прежним шагом. Я тоже вернулся на свою.
* * *
К исходу второй недели в лагере произошел уже третий прорыв, и последним был Гриша. Пик Сердца, о который он бился с весны, лопнул, и с площадки он ушел Магом Круга, оглушенный этим настолько, что впервые на моей памяти молчал целый вечер.