Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

– Начо? Он женился, уехал из страны, живет теперь в Сантьяго.

Тогда Мария умерла во второй раз.

* * *

Она сняла ковш с плиты, процедила кофе и разлила по стаканчикам. И по кухне пополз аромат – черно-пряный, с горчинкой и шоколадным куполом, знакомый ей с детства, родной. Она взяла поднос…

…И в окне увидела Игнасио.

И застыла с подносом, не в силах сдвинуться с места…

Это был точно он, правда, седой, в белой рубашке и коричневой шляпе, Мария узнала бы его из тысячи. Он стоял среди мужчин и смотрел, как танцуют пары. Сколько раз она представляла себе, как встретит его и как не произнесет ни единого слова. Лишь вонзит ему под ребро тонкий нож, который купила несколько лет назад на рынке возле порта. Продавец сказал ей, что у ножа есть имя: Эль Користа, «хорист».

Музыка стихла, а она так и продолжала стоять у окна, почти бездыханная, неживая.

– Мария, ну где же кофе? – окликнул ее дон Мигель.

Она вздрогнула, поставила поднос на стол и подошла к резному горбатому буфету, где в самом углу ящика для специй лежал Эль Користа.

* * *

Мария обходила посетителей по кругу, они брали стаканчики и не спеша делали глоток. Когда она подошла к Игнасио, он взял стаканчик, выпил кофе, глядя ей в глубину зрачков, и, забрав из ее рук поднос, поставил его на стул, как когда-то при первой их встрече. Мария не отвела взгляд, лишь поправила волосы под легкой косынкой. Игнасио крикнул музыкантам, чтобы играли «Эль Чокло».

Полилось танго, такое же терпкое, сильное, как и кофе.

Игнасио вывел Марию на середину площадки. Мужчины вокруг зашептались. Уже ли Мария не отказалась потанцевать?

Игнасио медленно снял шляпу, отдал ее в руки одного из мужчин, пригладил ладонью блестящие волосы. Потом стянул с Марии косынку, и та серебристой кисеей сползла по ее телу на доски. Танго зажглось.

Его бедро коснулась ее бедра, полоснуло жаром. Он вел ее, прижимая к себе и, почти не моргая, смотрел в глаза. Мария поддавалась, с каждым шагом чувствуя, как холодит кожу спрятанный под блузой Эль Користа.

– Ты изменилась. Ты стала красивой женщиной, Мария.

Она представила, как вонзает нож ему прямо под ребро снизу вверх…

– Ты научилась изумительно танцевать.

Мария чуть прикрыла глаза, почти наяву увидев, как распускается на его белой рубашке алый цветок, – там, где сердце.

– Ты по-иному желанно пахнешь… – Он наклонился к шее и вдохнул ее аромат.

Мария дождалась поворота, высвободила руку и опустила на блузку под грудью, где ждал, обожженный ее телом, Эль Користа.

– Ты теперь правильно понимаешь танго, знаешь, что делаешь, браво, девочка…

Мария почувствовала небывалую легкость и свободу, как будто уже все свершилось. Да, ты прав, Начо, я знаю, что делаю…

* * *

«Бонита» вдруг стала для нее маленькой, тесной, сузилась до шкатулки. Вот он, миг, который она так ждала, а тюрьма не страшна, она всего лишь один из элементов этого танца…

Мария расстегнула пуговичку на блузе…

– Ты полностью изменилась, Мария, – продолжал Игнасио. – Но…

Она нащупала рукоять и вцепилась в нее вмиг заледеневшими пальцами.

– Но… – Он вдруг улыбнулся. – Но… ты так и не научилась готовить кофе!

Музыканты взяли последний аккорд, и пары остановились. И Мария умерла в третий раз.

* * *

Она смотрела на Игнасио, прижав руку к груди, оцепенев. Он поклонился, как делал всегда, благодаря партнершу за танец.

– Кофе? – шепотом переспросила она.

– Да. – Игнасио надел поданную ему шляпу, надвинув ее на брови. – Кофе по-аргентински. Пену надо срезать, как стебель розы. Чуть наискосок. У тебя ведь есть тонкий нож, Мария? Она не ответила.

* * *

Снова полилась музыка, и кто-то сказал:

– Кофе остыл, пока ты танцевала, Мария.

– Я сделаю новый… – механически выдохнула она, повернулась к двери и пошла в кухню, придерживая расстегнутую блузу и лавируя между парами.

Едва кофе вскипел, Мария взяла за рукоять Эль Користу и, замахнувшись, наискосок срезала пену. Кофе осел, обнажив темное тело – как расползающееся пятно на светлой рубашке.

Когда она вернулась на площадку, Игнасио уже не было. Мария подняла голову и посмотрела в небо. Там Игнасио тоже не было. Лишь луна, круглая и белая, как дно керамического стаканчика, срезала своим ножом мыльную фонарную пену с такой же темной кофейной ночи.

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

ДАНИЭЛЬ ГУСТАФССОН, «УДЕНПЛАН» («БИБЛИОТЕКА ЖУРНАЛА “ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА”», ПЕРЕВОД ЛИДИИ СТАРОДУБЦЕВОЙ)

Если бы Дмитрий Данилов был шведским писателем, он вполне мог бы написать «Уденплан». Уденплан – это площадь в Стокгольме, в окрестностях которой разворачивается действие романа. На ней строят метро, которое обещают открыть через три года, а пока сюда водят детей на экскурсии – показывать, как работает строительная техника.

Главный герой романа – безымянный мужчина-нарратор, находящийся в отпуске по причине депрессии и выгорания, – просыпается в полупустой и подубитой съемной квартире (временной, конечно, временной!) рядом со своим семилетним сыном. Глядя на мальчика, он испытывает чувство вины: и за какие-то конкретные свои поступки и проступки, и за то, что они сейчас здесь. С матерью мальчика он развелся, и считает этот развод причиной своего недуга. На чувствах нежности к сыну и вины роман, собственно, и строится: это трехсотстраничная рефлексия о том, что происходит с его жизнью. Отсюда подзаголовок романа – «История прерванного падения». Впрочем, почему прерванного, мы оставим за скобками, чтобы не раскрывать всех карт. Что мы знаем о герое, кроме его семейного положения? Что он выходец из Венгрии, что был с дипломатической культурной миссией в составе некой делегации в Косово, но теперь работать не в состоянии (временно, конечно, временно!), поэтому пьет, вспоминает и листает книги в библиотеке. А еще следит за неким мужчиной, в котором он подозревает своего бывшего однокурсника, а сам подозревается в краже – всего не перечислить. Впрочем, то, что с ним происходит здесь и сейчас, оказывается не столь важным. То, о чем он вспоминает, гораздо важней. Как «Будденброки» – это история гибели одного семейства,