Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Подумал я это ровно один раз.

Потом стало некогда: девятнадцатого начинался сенокос.

Проводы в армию были шестнадцатого июня.

Уходили двое: Толик Прокудин и второй парень с третьей улицы.

Проводы — это то место, где сухой закон ударил больнее всего.

Потому что проводы без водки невозможны.

Это не гулянка. Это обряд: стол, тосты, «Прощание славянки», мать выходит из-за стола, все встают. И всё это держится на рюмке, которую поднимают.

Отменить нельзя.

Провести без спиртного — значит признать, что провожают не по-людски, и это ляжет на парня, который уходит на два года.

Родители сделали то же, что все.

Купили что смогли — двадцать две бутылки на семьдесят человек, — и добавили плодово-ягодным, и всё прошло, и внешне всё было как всегда.

Но я стоял и видел разницу.

Разница была в том, что на прошлых проводах, в октябре восемьдесят четвёртого, водку никто не считал, а на этих её считали все, и хозяйка весь вечер следила за столом.

Хозяйка на проводах не должна следить за столом.

Это, если разобраться, единственное, что там произошло, — и этого хватило, чтобы вечер получился на четверть хуже.

Про Гуровский рычаг для Мокеихи.

Сделали его в июне, и я про это уже писал вперёд, и повторю коротко: Мещеряков выточил, Гуров приварил, ушло два человеко-дня и метр шестёрки.

Поставили девятнадцатого июня.

Ставили втроём: Мещеряков, Гуров и Славка Клюев, которого взяли на подхват.

Мокеиха вышла и попробовала.

Попробовала она его одной рукой, и он пошёл, и она попробовала второй раз, и потом третий, и потом выговорила одну вещь, из-за которой я это тут пишу.

— А чего ж раньше-то?

И вот на это никто из троих не ответил.

Не ответил Мещеряков, который выточил. Не ответил Гуров, который приварил. Не ответил я, который обмолвился про это Мещерякову в апреле между делом.

Потому что ответа нет.

Восемь лет женщина просила насос, восемь лет ей отвечали, что насоса нет и не будет, и восемь лет никому — включая меня, включая Ганина, включая техинспектора обкома профсоюза, который записал её вопрос в блокнот в октябре, — не пришло в голову, что дело не в насосе.

Дело было в рычаге.

Два человеко-дня и метр шестёрки.

Первую неделю она водила к колонке всех.

Всех, кто шёл мимо: заставляла качнуть, смотрела, спрашивала «ну как?» — и человек качал и говорил, что хорошо, и шёл дальше.

Продержалась она неделю.

Потом привыкла, и через месяц уже про это не говорила, и к осени рычаг стал просто рычагом.

Ганин, между прочим, про это узнал в июле.

Узнал он случайно, проходя мимо, и остановился, и посмотрел, и потом пришёл ко мне с вопросом.

— Пётр Сергеевич. Кто это сделал?

— Мещеряков с Гуровым.

— По чьему распоряжению?

— Ни по чьему.

Ганин помолчал.

— Это в наказах избирателей стоит, — сообщил он. — Первым пунктом. Я видел у Ерёмина.

— Стоит.

— Значит, надо отчитаться о выполнении.

Он это выговорил без всякой иронии, и я в первую секунду разозлился, а потом сообразил, что он абсолютно прав.

Ерёмину отчитались.

Ерёмин вписал в графу «выполнено», и в декабре восемьдесят пятого года на сессии сельского Совета это пошло первым пунктом в отчёте депутата Лыткиной М. И., и никто в зале в это не вникал.

А Мокеиха качает одной рукой.

Комбайн Пашке дали в мае.

Дали не то чтобы официально — комбайны у нас закрепляют приказом в июле, перед постановкой, — а решили в мае, на правлении, и решение это готовил я, и защищал его тоже я.

Защищать пришлось.

Возражений было два, и оба разумные.

Первое — возраст: девятнадцать лет, комбайнёром обычно ставят с двадцати одного, после двух-трёх сезонов штурвальным. У Пашки был один сезон, и тот неполный.

Второе — рука.

Второе никто не произнёс вслух.

Тимофеев говорил про возраст, Гаврилыч про то, что машина стоит семнадцать тысяч, а про руку не заикнулся ни один человек за сорок минут обсуждения.

Все про неё думали.

Разрешил вопрос Дудник.

Он на том правлении не присутствовал — он вообще на правлениях не бывал, потому что не любил, — и я к нему пошёл накануне.

Пошёл я к нему в мастерскую и спросил прямо.

— Коль. Пашку на машину поставить можно?

Дудник вытер руки.

— Можно.

— Ты уверен?

— Петь. — Он положил ветошь. — Ты меня спрашиваешь, или ты меня спрашиваешь, чтоб я тебе разрешил?

Я подумал.

— Второе.

— Ну так и не спрашивай. Ставь.

И потом добавил, уже отвернувшись:

— Он у меня год отходил. Он машину знает лучше, чем я в его годы.

Вот это я на правлении и повторил, слово в слово, со ссылкой на Дудника.

После чего вопрос закрыли за три минуты.

Машину ему дали не новую.

Дали ему «Ниву» семьдесят девятого года, шестая по счёту в бригаде, с наработкой, которую я тут писать не буду, чтоб не пугать.

Он с ней возился с июня.

Возился он два месяца, вечерами и в выходные, вдвоём со Славкой Клюевым, и перебрал он на ней всё, до чего дотянулся: молотилку, наклонную камеру, ходовую, гидравлику.

Дудник ходил проверять дважды.

Оба раза он приходил, лазил, ничего не говорил и уходил, и после второго раза обронил мне у ворот одну фразу:

— Пусть жатку сам сделает.

Пашка сделал жатку сам.

Сделал он её в июле: сегменты, пальцы, полотна, мотовило, регулировки, — и сделал он это в одиночку, никого не позвав, и на это у него ушло восемь вечеров.

Восемь вечеров — это долго.

Взрослый комбайнёр делает жатку за три-четыре. Пашка делал восемь, потому что правой рукой он к тому времени работал уже почти как раньше, но не совсем, и часть операций у него шла медленнее.

Он на это не жаловался.

Он вообще про руку за год после августа не обмолвился ни разу ни мне, ни, насколько я знаю, кому бы то ни было.

Уборка восемьдесят пятого началась двенадцатого августа.

Свал с двенадцатого, обмолот с восемнадцатого.

Год был средний.

Средний — это значит: весной было хорошо, в июне была засуха две недели, в июле пошли дожди, и в итоге получилось пятнадцать и восемь с гектара против