Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

Вот она. Глотка.

Завтра поглядим ей в лицо.

Кряж поднял нас затемно, в самый глухой час, когда лес ещё спит и всякий шаг в нём слышен за версту. Завтракали лёжа, сухарём, передавая баклагу по кругу. Потом гребень повёл нас на полдень. Шли мы по нему медленнее, чем шли вчера, потому что Сизый впереди замирал теперь на каждой сотне шагов.

На третьей сотне он замер надолго.

Ладонь его поднялась и застыла, и мы легли там, где стояли. Сизый постоял, присел и поманил Кряжа. Вдвоём они разглядывали что-то на земле, потом Кряж обернулся и показал знаками, медленно, чтобы дошло до всех. Два пальца от глаз. Ладонь поперёк гребня. Кулак.

Поперёк нашего пути лежала тропа, и тропа была торная.

Мы обошли её низом, склоном, по одному перебегая открытое место, и уже на той стороне Кряж придвинулся к моему уху.

— Конская, — выдохнул он еле слышно. — Ездят часто. Подкованный ходил, и ходил нынче ночью… Дальше, Кормчий, ногами не пойдём. Дальше ползком.

Ползли долго. Гребень к югу горбился последним взлобком, на взлобке сосны расступались, и между ними серела каменистая плешь, обрывавшаяся в пустоту. Под пустотой лежал туман. Ровный и белый, он залил всю долину до краёв, как молоко в крынке, и только дальние гряды плавали над ним тёмными островами. Где-то под этим молоком была река. Где-то под ним была Глотка. А видно не было ничего, и оставалось лежать на холодном камне, вжавшись между сосновых корней, и ждать солнца.

Зато слышно было всё.

Звук по туману ходит гулко. Снизу доносилась целая жизнь, и жизнь эта была ближе, чем хотелось бы. Прокричали третьи петухи. Собака забрехала лениво, по-утреннему, ей отозвалась вторая, чуть подальше. Застучал топор, потом второй, вразнобой с первым. Заскрипело что-то тяжёлое, с подвизгом — так скрипит большой ворот. Замычала корова. Женский голос позвал кого-то, но я не разобрал имени.

Гнус лежал рядом со мной, слушал и глядел на меня круглыми глазами. Губы его шевельнулись без звука. Я прочёл по ним легко.

Да они же вот они.

Солнце встало из-за леса, и туман начал оседать. Он растворялся медленно, слоями. Сперва из него вылезли макушки дымов — с десяток тонких и два жирных, смоляных. Потом проступили верхушки вышек со свежим тёсом кровель, который ещё не успел посереть. Потом туман просел, разорвался, пополз клочьями по воде, и Глотка открылась нам вся, как на ладони.

Река входила в теснину с полуночи, и теснина сжимала её втрое. Два крутояра стояли друг против друга, как косяки ворот. Крутые, лесистые по верхам, с рыжими осыпями по обрывам. Протиснувшись между ними, река вырывалась на нижний плёс и там раздавалась опять, уже до самого окоёма, и на том плёсе, у левого берега, стояла очередь. Я насчитал восемнадцать насадов и лодей. Они жались к берегу, а между ними ходила досмотровая лодья.

Под ближним крутояром, у самой воды, лежал мытный двор. Городни свежего леса, пристань, длинный взвоз, ползущий по склону наверх. От двора через всю реку тянулась цепь. Она висела над водой чёрной провисшей дугой, и даже отсюда было видно, какая она толстая. На том берегу цепь уходила к рубленой караульне, при которой стояла вышка, а при вышке грелся у костерка караул.

Посад рассыпался по берегу ниже мытного двора — дворов полсотни, огороды, дымки, лодки на песке. Обычный посад при обычной мытне, каких на реке десяток.

А потом я поднял глаза выше.

Крепость стояла на нашем берегу.

Она сидела на самом лбу крутояра, над всей тесниной. Тын шёл по гребню, вышки расположились по углам, ворота со стороны поля.

Увал, по которому мы ползали, тянулся дальше на полдень и последним своим горбом подставлял ей спину. Между нашей плешью и её тыном лежало версты полторы леса, не больше. Вечером мы глядели на её дымы через долину и думали, что она далеко, за рекой, за грядами. А она всю ночь простояла с нами на одной горе.

И конская тропа на гребне стала понятной до конца. По нашему гребню ездил её дозор.

Кряж тронул меня за локоть. Я повернул голову. Старший лесных глядел на крепость, и лицо у него было хмурое. Так мужик глядит на чужую работу, когда понимает, сколько она стоила.

Он медленно показал мне два пальца, потом ладонь, потом землю перед собой.

Глядим. Молчим. Лежим.

И мы легли глядеть.

* * *

День выдался длинный, как зимняя ночь.

Лежать пришлось не шевелясь. Плешь наша была хороша всем, кроме одного — тропа с конским следом осталась у нас за спиной, и о ней не забывал никто. Кряж расставил своих так, что двое всегда глядели в лес, назад. Солнце ползло по небу медленно. Камень под нами сперва холодил, к полудню нагрелся, муравьи отыскали Гнуса, и Гнус терпел их молча, с лицом великомученика, какое пишут на досках в церквах.

А я глядел вниз и учился видеть на полторы версты.

Наука эта оказалась своя, особая. Вблизи, под самой нашей кручей, где река входила в теснину, всё читалось ясно — там я видел каждую корягу. Зато у крепости, мытного двора, и цепи люди были мурашами. Разобрать, что мураш делает, было нельзя. Можно разобрать только, куда он ползёт. И выходило, что глядеть надо, как на муравейник, то есть за самим движением.

Утро у мытни началось с цепи. Донёсся знакомый скрип — тот самый, что мы слышали в тумане, — и чёрная нить над водой провисла глубже, а потом и вовсе легла в воду. От очереди на нижнем плёсе отделился первый корпус и потянулся к пристани. Там он стоял долго. Потом отвалил, прошёл над утопленной цепью и встал уже выше, под самой тесниной, на новом месте. За ним потянулся второй. К полудню их скопилось четыре. Все досмотренные, обобранные, и готовые идти вверх, но они всё стояли.

Чего они ждали, скоро выяснилось.

От пристани побежала вверх по теснине малая лодка. Шла она ходко, на четырёх вёслах. Вот только двигалась она странно — толкалась от одного берега к другому, вкось, углами, и на каждом углу замирала на десяток гребков. Что там делали с борта, я с такой дали разглядеть не мог. Мог только проследить её путь, и путь этот лёг у меня в голове ломаной чертой через всю теснину.

А потом