Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Дальше наша армия уходила на восток, шла быстро, местами откровенно бежала, потому что за спиной шли шведские разъезды, обозы бросали, раненых оставляли по деревням, по избам, и изб на всех не хватало. Главные силы шли к Березине. Царь, по слухам, был при войске, но где именно, не знал никто.

— А швед что? Сюда идёт?

— А швед по деревням стоит, — Бурый сплюнул в солому. — Отъедается. Фуражиры его по округе шастают, всё подчистую метут. Наши на них охотятся помаленьку. Прохор потому и злой: немец ему велел избу к отходу готовить, а он не знает, кого везти, кого резать, кого тут бросать.

Я слушал и пытался вспомнить, что сам знал о том, что было там до Полтавы. Не одной же битвой всё закончилось.

Знал я, как выяснилось, одну строчку из учебника: шведы вторглись, русские отступали.

И всё.

Хорош историк, ничего не скажешь. Надо было на уроках слушать, а не в потолок плевать, глядишь, сейчас бы не напрягал память так, что в висках стреляло.

Ага, рецепт пенициллина, господа! Вот прямо сейчас возьму и рожу.

Но это всё шутки. Если я и хотел что-то наладить вокруг, начинать надо было с малого. Только выбирать, с чего именно, мне, похоже, никто не даст: сосед справа стонал уже тише, чем утром, и мне это не нравилось.

* * *

К вечеру сосед справа перестал стонать.

Я заметил это не сразу. Его стон был частью избы, как треск лучины и капель у окна, и когда он оборвался, тишина на его месте резанула ухо сильнее крика. Я повернул голову. Мужик лежал на спине с открытым ртом и дышал часто и поверхностно, лицо серое, губы обметало, на лбу крупный пот, а руки, когда я дотянулся и тронул, холодные при горячем лбе. В прошлой жизни по такой картине я бы уже орал, чтобы везли в реанимацию.

Здесь орать было некому.

Нога лежала поверх соломы, и смотреть на неё было тяжело даже мне. Бедро раздуло вдвое против здорового, кожа натянутая, глянцевая, повязка на середине бедра сползла.

Кузьма подошёл сам. В руке миска, из-за пазухи он доставал ланцет.

— Ты что делать собрался?

— Кровь пустить, — сказал он, обтирая лезвие о фартук. — Дурная в нём кровь, вишь, как горит. Выпустим, полегчает.

— Крови в нём и так на донышке, — сказал я. — Глянь, какой белый. Выпустишь ещё, он до ночи не доживёт.

— А так доживёт? — Кузьма посмотрел на меня с досадой. — Митяй-то? Отходит он. Позавчера ещё вставал, а сегодня гляди. Прохор сегодня смотрел, сказал: не жилец, ногу отнимать поздно. Велел не трогать и холст не переводить.

— Так и не трогай.

— Кровь пустить, оно не трогать.

Я смотрел на ногу и считал.

Колотая рана, судя по узкому входу, штык или пика, недели две назад. Сверху затянулась, а внизу, под мышцей, нагноение разошлось вдоль бедра вверх и вниз, как вода под коркой льда, и травило человека изнутри. Ниже, у самого колена, под кожей чувствовалась флюктуация: надавишь, и под пальцами пружинит, как тугой пузырь с водой.

Флегмона бедра, если называть вещи своими именами: заражение всей ноги разом, и без ножа оно уходит в кровь. В моём мире это означало операционную, широкий разрез, дренаж и через неделю выписку. Здесь это означало Прохора с пилой. Или без пилы.

Но между «отнять ногу» и «не трогать» есть третий вариант, и его знали задолго до всяких операционных: вскрыть, дать отток вниз и не давать ране закрыться раньше времени.

Нужен нож, чистая вода и полчаса. И право взять нож в руки, которого мне никто не даст, а взять самому значило нарваться на розги: Прохор в полдень сказал это прямо.

— Кузьма, — сказал я. — Он же помрёт. И ведь не от дурной крови, а от гнили, что в ноге заперта. Дай ей выход, и Митяй ещё поживёт.

— Это как? — Кузьма посмотрел на меня, как на блаженного.

— Ножом разрежь и дай сток. У меня так дед делал, а я при нём миску держал.

— Резать? Мне? — Кузьма даже отступил на шаг. — Я тебе не подлекарь. Мне за нож по шее дадут. Прохор сказал не трогать.

— Прохор сказал: не жилец. Ему всё равно, помрёт Митяй с дыркой в ноге или без. Так чего страшиться? За что ему с тебя спрашивать? За мертвеца?

Кузьма молчал, и я видел, как он переваривает.

— Давай так, — сказал я тише. — Резать будешь ты, а я скажу, где и как. И отвечать буду я: если что, всё на меня скинешь, с тебя взятки гладки. Митяй же, если его оставить, всё равно помрёт. А вдруг получится? Тогда я всем скажу, что это ты его вытащил. Немец, глядишь, и заметит.

Последнее я добавил наугад и, кажется, попал. Кузьма долго рассматривал меня, но потом кивнул чему-то своему, соглашаясь с моим планом.

Вот теперь я мог взять быка за рога. Точнее, пока одной рукой, но это, право слово, дело наживное.

— У тебя один только ланцет? — спросил я.

— Да, только он и то для крови.

— Сойдёт. Прокали его на огне и остуди в кипяченой воде, не в бадейке. Воду кипяти, и много, целый котёл, не меньше. И холста найди мне чистого, сколько дашь, и тряпок под сток. Бурый!

— Тут я.

— Держать сможешь? С одной ногой?

— Нога у меня хоть и выбыла — сказал Бурый. — зато руки рабочие. Кого держать?

— Митяя. За плечи.

Кузьма всё ещё стоял. Я ждал. Внутри отсчитывались секунды, и каждая уходила у Митяя из того запаса, которого и так почти не осталось.

— Если что, я на тебя первым же укажу, — снова проворчал Кузьма, и побежал за кипятком.

Глаза у него, однако, горели азартом, какого не у каждого лекаря увидишь.

Дальше пошла работа, и с ней стало проще. Кузьма грел ланцет в углях, пока лезвие не потемнело, и остужал его в ковше, Бурый на четвереньках, волоча ногу, перебрался через солому и сел Митяю в изголовье, обхватив его за плечи, ещё один мужик из ходячих взялся за здоровую ногу.

В дверь заглянул мальчишка Прохора, постоял, посмотрел и исчез. Я это отметил и продолжил.

Я подобрался к Митяю сам и сел рядом. Плечо отзывалось на каждое движение, но руки были свободны, а остальное подождёт. Митяю сунули в зубы свёрнутый лоскут. Он даже смог немного