Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

Первый твиндек проплыл мимо на уровне глаз. Там стояли мои машины: расклиненные, притянутые к палубе, укрытые от солнца, целые. Второй твиндек — то же самое.

А дальше было темно, и снизу шли голоса — негромкие, деловые, кто-то спорил про тали, кто-то сказал: «Да не пойдёт он так, зацепа нет».

Внизу глаза привыкали не сразу. Проступили переноски, три или четыре лампы на длинных проводах, развешанные кое-как, и от них по всему трюму лежали жёсткие чёрные тени. Пахло соляркой, деревом и ещё чем-то, чего я до этого дня не знал.

Она лежала в просвете, ровно под люком, куда и должна была упасть. Восемь с лишним метров — этого хватило, чтобы от «Джульетты» осталась смятая почти вдвое коробка, лежащая крышей вниз. Пайол под ней проломило.

Из-под неё торчали ноги. Две пары. Одна в рабочих ботинках, вторая почему-то в одном ботинке, и второй ботинок валялся отдельно, шагах в трёх, и вот на него я почему-то и смотрел дольше всего.

Кровь на досках в свете переносок была не красная, а чёрная.

Шляпу я снял.

— Фрэнк.

Перри стоял у переборки, чуть в стороне от ламп, и я не сразу его разглядел. Пиджак он снял, папку держал под мышкой.

— О, ты здесь? — сказал я. — А Клинт сказал, что ты в конторе порта.

— Я там был. — Мэтьюз посмотрел не на меня, а туда же, куда до этого смотрел я. — Но самое важное здесь.

Я подошёл ближе, задрал голову и посмотрел вверх.

Просвет уходил в небо ровным квадратом, ослепительно светлым после переносок, и в этом квадрате по краю комингса стояли люди. Много. Оттуда же по скоб-трапу спускались двое, неторопливо, как спускаются те, кому предстоит долгая работа. Над ними висела стрела — та самая, левая, которая час назад подняла машину и не удержала. Второй тут не было и быть не могло, их на люк полагается две, и вторая работала на другой борт.

То есть поднимать «Джульетту» и доставать из-под неё двоих будут вот этим. Тем же самым.

— Так, мистер. — Один из спустившихся уже стоял рядом, обтирая ладони о штаны, и смотрел на меня без всякого выражения. — Отойдите. Не мешайте делать эту чёртову работу.

Я отошёл.

— Кто владелец груза?

Голос был другой, и шёл он от трапа.

Там стоял человек в костюме и шляпе. Немолодой, плотный, спускался явно не первый раз в жизни — руку с поручня снял только внизу и ботинок не запачкал.

Я молча поднял руку.

Когда я вслед за этим профсоюзным клерком вылез из трюма, у борта уже стояли. Молча, широким кругом, и круг этот раздвинулся, когда я подошёл, и сомкнулся у меня за спиной.

Энтони Анастазио оказался невысоким и плотным, лет пятидесяти, седым, и походил он на преподавателя католического колледжа. Причём на такого преподавателя, у которого жена с хорошим вкусом и который стараниями этой жены одет с иголочки: двубортный костюм с широкими лацканами, сшитый на заказ и явно недёшево, белый галстук, белая гвоздика в петлице.

— Мистер Уилсон. — Он подал руку, и я её пожал. — Энтони Анастазио.

— Фрэнк Уилсон.

— Мне сказали, вы спускались вниз. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону раскрытого люка. — Спасибо вам за это.

Я промолчал, потому что благодарить меня было не за что.

— Их звали Майкл Донахью и Сальваторе Риццо, — сказал Анастазио. — Донахью я знал двадцать два года. Жену его зовут Эйлин, детей четверо, старшей пятнадцать, младшему семь. Риццо пришёл на берег в прошлом августе, ему было двадцать шесть. Женился в феврале, жена Тереза, и она на восьмом месяце. Оба из моего локала.

Он говорил негромко, и в этой тишине его слышали все.

— За это лето на нашем берегу мы схоронили четверых. — Он начал загибать пальцы и загнул все четыре, не торопясь. — В июне, в июле и двоих в августе. Ни один из них не был в газете, мистер Уилсон. Ни строчки. В понедельник мы собирались вот здесь, и я стоял вон там, у той стенки, и сам сказал этим людям, что больше терпеть нельзя. Своими словами сказал. При них.

— Я знаю, — сказал я. — Мне рассказали.

— Тогда вы понимаете, в каком я положении. — Анастазио развёл руками, и жест этот вышел у него очень естественным. — Они встали сами. Я их не собирал и не поднимал. Я им не начальник, мистер Уилсон, я их представитель. Начальник — это тот, кто платит, а я не плачу никому. Прикажу выйти на работу — они меня не послушают, и правильно сделают. После понедельника-то.

Вот тут всё и было сказано.

Порт будет стоять. Стоять он будет столько, сколько нужно, и остановил его не Анастазио, а совесть трудового народа, к которой сам Анастазио отношения не имеет и повлиять на неё не может. А если что-то когда-то изменится, то не потому, что он распорядился, а потому, что люди сами передумают.

Каждое слово — правда. И ни одного слова, за которое можно зацепиться.

— Мне искренне жаль, что это случилось с вашим грузом, — продолжал он. — Я слышал, у вас там красивые машины. Итальянские. Я сам, знаете, из Калабрии. Тропеа. Мальчишкой уехал.

Он помолчал.

— Вы же часто бываете в Италии. Да и в Калабрии, на моей родине, бывали. Вы там нашли этих бронзовых парней. Знаю-знаю, мистер Уилсон. Не думайте, что если мы докеры, то всё, чем мы живём, — это стропы, краны и машинное масло.

— Не думаю, — сказал я.

— Вы человек новый на этом берегу, мистер Уилсон, и не ваша вина, что вы наших порядков не знаете. Тут всё делается через людей. Не через бумаги, не через контору, а через людей, которые друг друга знают. Я так думаю, разумные люди всегда могут о чём-нибудь договориться. Не сегодня, конечно. Сегодня не время.

За спиной у меня кто-то переступил с ноги на ногу, и это было единственным звуком.

Бояться его я не боялся. Я слишком хорошо понимал, чего он может мне стоить.

Ссориться с профсоюзом мне нельзя. Никак. Впереди по-настоящему большая игра, а игра эта, если разобраться, вся упирается в порты — и порты эти под ним. Да что там Суэц. Возьми любое моё дело и потяни за ниточку: хоть экспорт, хоть импорт, всё кончается и начинается здесь. В Большом Яблоке и его окрестностях.

А если я сейчас не решу этот вопрос, то к вечеру каждый докер на этом берегу — буквально каждый, вплоть до самого последнего —