Усилитель 6. Теперь ты в армии - Алексей Урусов

С расстояния метров в пятьсот до наших позиций дважды коротко и один раз длинно мигаю фонариком. В ответ получаю два коротких помигивания. Пройдя с сотню метров мигаю коротким, средним и длинным сигналом и с опорного пункта мне включают подсветку — извилистую линию «светлячков», по которым я прохожу через минное поле.

— Ну ни хрена себе! Ты кого приволок? — встречающие меня штурмовики удивляются моей поклаже и сообщают, что мой выстрел больше часа назад слышали. Согласно киваю, подтверждая: — Он к стрельбе готовился, а моя позиция была не очень удобная. Пришлось стрелять, чтобы не дать ему по вам влупить. Получил подранка, таскаю теперь его, как верблюд поклажу от одного караван-сарая до другого.

Западная зона локального пограничного конфликта. Объединённая база русской армии.

Утром в штабе группировки меня порадовали: командование решило, что я свою миссию выполнил и могу возвращаться в полк. Собираю вещи, упаковываю трофеи, оформляю документы.

— Молчит твой крестник, — сообщает мне секретчик, которому я сдаю на перевозку оптическую систему и неизвестный блок с антеннами.

— Может мне с ним поговорить?

— Попробуй. Отчего и не поговорить? Сейчас ребятам скажу, думаю, они против не будут. Так-то твой трофей, — улыбается начальник секретного отдела.

Вместе с ним идём, он оставляет меня в коридоре, а минуту спустя приоткрывает дверь и машет рукой: — Судья, заходи.

— В отрицалово ушёл твой поляк. Только губы презрительно кривит и смотрит с ненавистью, — оборачиваясь ко мне произносит майор, сидящий на стуле. По бокам от пленного стоит ещё четыре офицера — понятно, контролируют, чтобы раненый снайпер не применил магию.

— Можно я присяду?

Пожав плечами, майор встаёт и отходит за стул. Вот нравится мне здесь: если ты вызвался помочь, тебе сразу уступят место — нет «за ленточкой» позёрства и упёртости; есть осознание — все мы делаем одно дело, и если ты можешь помочь или сделать лучше — милости просим, и после будем благодарны независимо от результата.

Сажусь, обращаюсь к офицерам: — У меня есть кое-какие лечебные навыки, но это тайна рода.

Офицеры согласно кивают: тайна так тайна; главное — результат.

Думаю: — Когда я упаковывал с трофеями его винтовку, она оказалась редкой, фирмы «ХеклерЭндКох», а точнее «ХеклерУндКох», на зажигалке написано «Матти», а это производное от «Маттиус». Так что он, скорее, не поляк, а немец.

Задаю вопрос пленному: — Зи ист Маттиус? Ви хайст ду? Во унд ванн зинд зи геборен? **

Пленный молчит, выражение лица так и осталось безразличным. Ну, молчи. Формирую подушечки, начинаю слегка прощупывать ими участки в лобной части мозга в районе миндалевидного тела, где находятся сектора мозга, формирующие страх и панику. Снайпер вначале обеспокоенно поднимает на меня глаза, ёрзает на стуле, пытаясь освободить руки, которые соединены наручниками, продетыми под стул. Вижу, что он начинает мелко дрожать и повизгивать.

Говорю ему по-немецки: — Это только начало твоих страхов. А глубже — бездна. Ты сам ужаснёшься, если я тебя туда загоню. И не факт, что сможешь выбраться и не сойдёшь с ума. Но даже если ты сейчас не заговоришь, то через три дня за лекарства или ту химию, что ты принимаешь, будешь готов сдать всё — когда я тебя брал, у тебя там такая гора была из пакетиков и несколько пустых поблизости валялось.

Показываю руками…

Снайпер по-немецки спрашивает: — Судья — это ты?

Отвечаю: — Да.

Немец с брезгливым выражением крутит головой: — Ты — презренный мясник! Скольких ты уже убил? Наши называют тебя «воскресший ужас Пруссии»: снайпер, появляющийся из ниоткуда и убивающий без промаха в кромешной тьме.

Улавливаю его саксонский акцент и перехожу с «классического немецкого» на саксонский диалект: — Заносчивый у тебя вид, как у поросенка, во время линьки… Но в целом визгами западных снайперов удовлетворён. По вашему мнению, я один на поражение стреляю? А вы так — чисто полюбоваться на природу в «серую зону» ходите? За грибами и цветами? Зачем ты приехал со снайперской винтовкой из Германии на восток Польши? На сафари? Благодари Бога, что со мной Роза была, а вот если бы ты с другой моей винтовкой познакомился — с Алиёй, то ты бы здесь не сидел. Война — это всегда убийство и мы, русские, лучше всех на планете умеем убивать. Когда мы сражаемся, мы немыслимо храбрые и невероятно жестокие. Но эта жестокость вырывается из нашей души как крик отчаяния. И мы не любим свою жестокость, мы ее ненавидим. Мой народ этим не упивается, для нас это всегда тяжкая ноша. И наша жестокость только на поле боя. И для меня тоже. А после боя я не смог тебя пристрелить, потому что ты был без сознания. Не думаю, что ты бы поступил так же.

Пристально смотрю на врага: — Но не будем обо мне и о морали, Матти; ты пленный, и я хочу, чтобы ты ответил на все вопросы, что тебе сейчас зададут, — пристально смотрю ему в глаза. — Или тебя ещё раз погрузить в пучину твоих ужасов?

— Я всё скажу, — обречённо вздыхает немецкий снайпер. — Я майор немецкой армии Маттеус Аллербергер…

* «Встречайте, суки, папу!» последние слова летчика-героя Героя России Александра Антонова перед тараном украинской колонны.

** — Ты Маттиус? Как тебя зовут? Когда и где ты родился? (с немецкого).