Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

Векша мелко засмеялся и застучал теслом дальше, довольный до ушей.

Кожевный ряд узнавался носом раньше, чем глазами. Вдоль улицы сохли на рамах кожи, у ворот стояли подводы, и весь ряд жил своим неспешным делом — тут не гремело, как у кузнецов, тут скребли, мяли и тянули.

А от средних ворот уже спешил Нежила — на ходу стягивая фартук.

— Батюшка!.. — Он поклонился и распахнул ворота одним движением, всем телом сразу. — Дождался! Я, веришь ли, всякое утро с того дня жду. Жена смеётся: ты, говорит, как девка на выданье, всё в окно глядишь… Заходи! И люди твои пусть заходят, места хватит.

Двор у старшого был рабочий: навесы, рамы, чаны с дубовым настоем, длинный верстак под окном. Я кивнул Волку. Волк подошёл к верстаку, развязал принесённый свёрток и стал выкладывать свою снасть. Пояс с ножом. Тул с болтами. Кошель с огнивом. Зуб на гайтане, топорик, баклажку, заплечный мешок. Выложил рядком и отступил.

Нежила поглядел на снасть. Потом на меня.

— Чинить? — спросил он с сомнением. — Дак целое всё…

— Не чинить. Слушай и гляди на доску, рисовать буду.

И я стал рисовать углём. Пояс — широкий, двойной кожи. Лямки от него через плечи, крестом на спине. Опора на кресте. И гнёзда по всей сбруе: болы торчком, горшки на груди по лямкам, каждый в своём гнезде с клапаном, сухой карман под огонь, склянка с тряпицей на боку, петля топорику, сзади сухарная сумка и баклага. Рисовал и рассказывал что где висит, почему именно там, как рвётся одной рукой.

Нежила слушал молча. Сперва с готовностью на лице. Потом готовность с лица сошла, и осталось на нём одно внимание. Въехал, наконец-то.

— Хомут, — сказал он вдруг.

— Чего?

— Хомут, говорю. — Он не отрывал глаз от доски. — Отчего конь гору везёт? Оттого что хомутом вес ему по плечам разложен. На шею весь вес ему повесь — удавишь коня… А ты получается человека хомутуешь. Наоборот только: не человек везёт — на человеке едет. — Он поцокал языком. — И пряжками, стало быть, подгоняешь, как чересседельник…

И замолчал — как отрезало. Взял с верстака Волков пояс, повертел. Отложил. Подошёл к Волку вплотную, бесцеремонно приложил ремень ему через плечо, натянул, поглядел. Волк открыл было рот, но я качнул головой: стой смирно. Волк остался стоять, а Нежила закружил вокруг него, бормоча себе под нос на своём цеховом наречии:

— … шлейку сюда… крест на лопатках свести, подушечку войлочную подложить, чтоб не резало… тул перевесить, он у тебя на бедре болтается, как ботало, — его жесткой петлёй, стоймя… горшочное гнездо — обшить понизу, зевом чтоб стояло… клеванец, не пуговка, пуговка в мокрых пальцах — тьфу… — Он отступил на шаг, сощурился на Волка, как на недошитый хомут, зашёл сзади, потянул невидимый ремень на лопатках. — … а сумку заднюю — во всю ширь, плоско, в потничок её, в потничок…

Волк стоял посреди двора, обвешанный одним настоящим поясом и десятком воображаемых ремней, и на лице его боролись оскорблённое достоинство с любопытством. Любопытство побеждало.

А к воротам тем временем подтягивался ряд. По одному, по двое — кожемяки бросали чаны и подходили поглядеть на невиданное дело. Старшой ихний молча кружит вокруг воеводина десятника и обвешивает его воздухом. Переговаривались вполголоса:

— Чегой-то он его?..

— Тихо ты. Кроит.

— Чего кроит-то? Голого?

— Отойди, сказано. Не видишь — думает человек.

Наконец Нежила остановился. Вынырнул — глаза у него были пьяные, как у человека, которого разбудили посреди лучшего сна.

— Батюшка, — сказал он. — Прости, увлёкся… Сошью. Такое — сошью, и знаешь, что скажу? Это шить ПРОСТО. Тут ни седельной луки, ни хитрого шва — ремни да сумки, всякий мой подмастерье потянет… — Он помялся и договорил с мастеровой честностью: — Мудрёного тут — только придумать. А придумывать, вишь, не нам досталось.

— Каждому своё, — сказал я. — Теперь уговор, старшой, слушай. Первое: образец. Кроишь на нём, — кивок на Волка, — Наденет, побегает, попрыгает — что вскроется, перешьёшь. Второе: вся сбруя на пряжках, пояс пряжкой, лямки пряжками. Подтянул-отпустил, чтобы села хоть на него, хоть вон на Гнуса. Потому шьёте все одинаковые, по образцу, безо всяких мерок. Как образец встанет — закажу три сотни. Всем рядом шейте, баб на сумки нанимай. Часть серебра наперёд дам.

По ряду за воротами прошёл вздох. Про кузнечный задаток тут, ясное дело, слыхали.

— И третье. Покуда мои не одеты — шьёшь мне одному, и про заказ молчок: упряжь-де воеводе ладим, и вся недолга. А как моих одену… — я подождал, чтоб дошло до всех, до задних в том числе, — шей кому хочешь. Хоть боярам, хоть князьям, на всю реку. Одно помни и людям сказывай: у кого первого такая сбруя была.

Нежила поклонился.

— По рукам, батюшка. До срока — ни петельки на сторону, вот те крест при всём ряде… Мужики, слыхали⁈ — Он развернулся к своим, и голос его окреп до старшинского. — Топи чаны, готовь ремённую! Сафрон — за войлоком! Бабам скажите — полотно будет, шить будем!.. — И снова мне, уже на бегу: — А десятника твоего, батюшка, ты мне на весь день отдай. Я на нём живом подгонять буду.

— Забирай, — сказал я.

— Э! — возмутился Волк.

— Служба, — хмыкнул я.

Уходили мы под нарастающий гул — ряд за нашими спинами уже делил работу, и кто-то орал про ремённую кожу, что лучшая у Сафрона, а Сафрон орал, что у него на ремённую свои планы… Знакомая песня. Так теперь пел весь город: кузнецы, плотники, кожемяки, дедова башня на Каменном, стапель в порту. Я слушал этот гул и думал, что вот так, наверное, и звучит война — за месяц до того, как загремит.

— Слыхал, чего сказал? — Волк шагал рядом, мрачный. — На весь день. Живьём. Подгонять он на мне будет…

— Потерпишь. Зато первым на реке сбрую наденешь.

— Первым… — Волк помолчал. И не выдержал: — А горшочные гнёзда — их три или четыре ставить? Я вот иду и думаю: четыре — не тяжко ли на грудь? А три — не мало ли?..

— Вот на тебе и проверим.

—