Иван Великий - Михаил Шерр

Эти одиннадцать минут дали возможность примерно четырем сотням татар уйти вниз по берегу. Но это выяснилось только к вечеру.

Дальнейшее заняло около сорока минут и происходило на площади примерно в квадратную версту.

Полки вышли с трёх сторон и не стали смыкаться.

Смыкать кольцо Иван запретил ещё на совете, и запрет этот был не из осторожности, а из расчёта. Окружённый противник дерётся до конца, потому что деваться ему некуда. Противник, у которого один выход и выход этот в воду, идёт в воду.

Между Юрием справа и Басёнком в центре оставили промежуток шагов в триста, и промежуток этот вёл к броду и в него татары и пошли.

Всякая переправа имеет пропускную способность, и способность эта одинакова в обе стороны. Четыре часа орда переходила Оку у Колтова, делая это спокойно, по шесть человек в ряд, шагом, с заводными в поводу. Назад ей надо было пройти то же самое место за сорок минут, галопом, без порядка, преодолевая завал из мёртвых коней своих собратьев, а самое неприятное, еще живых животных и людей. И это было на подъеме из реки, бросая при этом своих заводных.

Первые полторы сотни успели разобрать часть завала, а дальше стало некогда.

Итоге большая часть татар пошла не через осыпь, а рядом с ней, но там было где круче. Кони на крутизне садились на зад и катились, и внизу их встречала вода, а в воде уже стояли те, кто скатился раньше и бегущие с того берега.

К половине второго у брода на протяжении сорока сажен вода была сплошь занята конными, теми кто но не воле стал пешим и массой лошадей потерявших хозяев.

Прокша перезарядил два ствола из четырёх. Заняло это у него двадцать шесть минут. Все двадцать шесть минут его команда работала под стрелами и вплотную к бегущим. Онтона убили с банником в руках. Он был убит не в бою, а за работой, и в раскладке потерь его записали к пушкам-тюфякам, а не к сотне.

Оба ствола Прокша навёл в воду и выпалил около двух часов, когда в воде стояла толпа татар и лошадей. Её плотность была такой, что эффективность залпа двумя стволами оказалась выше четырех. Больше он в этот день не стрелял.

Иван спустился к перелазу в начале второго, когда стало ясно, что невольно образовавшийся мешок держится.

От сотни у него оставалось человек шестьдесят, и их не хватало ни на что, кроме одного: закупорить отход с нашего берега.

Задача формулировалась просто: встать поперёк выхода на нашем берегу и не пустить к воде тех, кто ещё не спустился. Ни рубить, ни преследовать и ни лезть в воду самим. Именно эту задачу Иван и поставил вслух, и поставил дважды.

Выполнена она была примерно наполовину. Свалка у выхода из брода была короткой, минут на десять, и в ней сотня потеряла еще двадцать одого человека. Среди них ещё двое из восьми Ощериных. А Фёдка Овца получил саблей в плечо и остался жив. Но руку он с того дня поднимал только до пояса. Утешением, пусть и слабым, было только то, что она была левой.

Великокняжий стяг всё это время стоял. Ортемий Голова держал его в двух шагах позади князя и не выпустил ни разу, и то, что стяг стоял именно там, определило многое. Всякий татарин, кто пробивался к воде, видел красное полотнище и понимал, что там стоят и не уйдут.

Часть повернула вправо, вниз по берегу, и ушла в промежуток, оставленный опозданием Пёстрого, но часть пошла на стяг.

Его взяли в двадцати шагах от воды, в третьем часу. Ничего похожего на поединок в этом не было и быть не могло. В свалке лиц нет. Есть спины, крупы коней, руки, чужие цвета и своя команда сбоку. Опознать кого бы то ни было в такой каше нельзя, и никто никого не опознавал.

К выходу пробивалась группа человек в сорок, шедшая плотно и державшаяся вместе.

Эта плотность и была единственным признаком. Все прочие шли врассыпную, а эти шли клином и берегли одного. Берегли так, что это видно было за сотню шагов. Это увидел бы и человек, никогда не бывавший в бою.

Иван эту плотность увидел и понял, что и кто перед ним.

Дальше он сделал единственную вещь за весь день, которую делать не собирался и на которую его никто не уполномочивал. Великий Князь пошёл навстречу.

Оставшиеся в строю холопы пошли с ним, потому что им было велено ходить, куда он ходит. Федька Овца уже лежал, старшего у них не было, но каждый помнил слова Ощеры что жизни не будет не им, ни их семьям, если что случиться с князем.

Клин и остатки сотни столкнулись у самой бровки, и удар вышел встречный.

После боя про эту минуту рассказывали в трёх видах, и все три врали в разную сторону.

Иван никого не сваливал с седла копьём. Копья у него не было, он весь день ходил при сабле и при щите, в котором с утра торчала чужая стрела. Сабельного боя в этой свалке тоже не было: на бровке, в тесноте, кони встали грудь в грудь, и всё решилось тем, кого куда столкнули.

Коня под человеком, которого берегли, свалил не Иван. Его свалил его собственный конь, оступившийся на бровке задней ногой. Человек вылетел из седла и покатился вниз к воде всего на пару шагов, но остался лежать на боку.

Иван соскочил и пошёл вниз следом. Это было глупо, и она была единственной, которую он себе позволил за день. За ним пошли трое холопов, и они и решили дело.

Человек поднялся на одно колено. Он был без шелома, потерял его при падении, и в правой руке у него сабли уже не было. Великого Князя он увидел, узнал и стал вставать.

Иван сшиб его щитом. Ударил он не ребром и не в голову. Он ударил плоскостью в грудь, всей тяжестью, сверху вниз, сломав о татарскую панцирь торчащую стрелу, и человек сел обратно. Тогда двое холопов легли на него и стали вязать, а Иван стоял над ними и держал щит. Всё это заняло секунд