Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

— Так. — Дед сощурился. — Это, положим, и араб говорил — они-де раны ею пользуют… Я не верил. Проверю. Ты не думай, я всё одно проверю, на слово мне и Христос не указ… — Он уже тянул с полки вощёную дощечку и царапал писалом. — Раны — раз… На ней же, стало быть, и мази пойдут крепче — она ж вытяжку даст такую, какой вода сроду не даст… растирка от ломоты — это ж не мазь даже, это ж проще… Слышь, наёмник. А травы на ней настаивать — это ж… это ж она из травы всю душу вытянет? До капли?

— Вытянет. И держать будет годами — не скиснет.

— Годами… — Дед застыл с писалом на весу. — Зверобой на ней… полынь… маун-корень… да ей же цены…

— Стоп, дед. Погоди с травами.

Грек поднял голову, недовольный, как всякий мастер, которого сдёрнули с мысли.

— Чего годить-то? Само ж в руки идёт!..

— А ты думаешь, я знаниями просто так раскидываюсь? — Я поглядел на него. — Такому знанию, дед, цена — сундук серебра. Твой араб за него полжизни отдал бы и не поморщился. А я тебе его выложил даром, на стол… Потому что под дело выложил. Под наше с вами дело — твоё, моё и Радково. Всё, что ты сейчас пишешь на дощечке, — мы будем делать и продавать. Не тебе одному в башню, не мне одному в поход — на всю реку.

Грек отложил писало.

— И заметь себе ещё одно, — сказал я. — Я это рассказал без уговора. До всякого ряда, до всяких долей — руки не бивши. Потому что знаю, что ты не обманешь. С иным человеком я бы сперва три дня рядился, а после цедил бы по капле. А тебе — всё и сразу.

Дед помолчал. Поглядел на дощечку, на корчагу, на меня — и что-то в его лице смягчилось.

— Ишь ты, — сказал он ворчливо, но ворчание было уже другое. — Не обману… Знамо дело, не обману. Я, милый мой, за всю жизнь одного человека обманул — себя. Всю жизнь себе брехал, что аква вита — сказка… — Он крякнул. — Ладно. Дело так дело. Сказывай, что делать будем. Только по порядку сказывай, не как ты любишь.

— По порядку. Первое — настойки, товар нутряной, каплями… Зубная: дуб да шалфей на чистой основе. Полоскать, а на худой зуб — каплю. У кого на реке зубы не болят?

Рыжий, подумав, открыл рот и молча ткнул пальцем куда-то вглубь. Бес заглянул и присвистнул.

— Во, — сказал я. — И так у каждого второго… Второе — желудочная: полынь со зверобоем. Брюхом маются все, потому что вода сырая, еда лежалая.

— К полыни тысячелистник добавить, — тут же встрял дед. — Полынь одна — горька без толку, а с тысячелистником она… — он пошевелил пальцами, — она поёт. Проверено… Пиши дальше. Третье что?

— Третье — раневая. Сама основа, чистая, для промывки. Всякому, кто с топором и лодьей живёт.

— И сонное — четвёртым, — сказал дед. — Маун-корень на основе. У меня сонное на воде — неделю стоит и киснет, а на ней… Ты не гляди, что товар тихий. Сонное бабы берут так, что не напасёшься.

— Пятым — растирка от ломоты, на злых травах. Гребцам, плотникам, старикам.

— Перец бы в неё. — Дед почесал бороду. — Есть у меня перец, злющий, арабский ещё… Жечь будет — куда там бане.

Мы накидали ещё с полдюжины — дед вошёл во вкус и предлагал уже больше моего. Дощечка его покрылась царапинами сверху донизу. А Радко всё это время сидел тихо, как мышь при коте, и только глаза его делались круглее с каждой строкой.

Я повернулся к нему.

— Дыши, Радко. Теперь твой черёд.

И Радко задышал.

Он вскочил с лавки, будто под ним угли развели, прошёлся по пятачку туда-сюда, потирая руки, — и остановился перед дощечкой с дедовыми царапинами, как воевода перед картой.

— Так, — сказал он совсем другим голосом. — Так-так-так… Батюшка. Дед. Слушайте теперь меня, и не перебивать — ты сам велел по порядку, вот и будет по порядку… Товар у нас — какого нет ни у кого. Стало быть, и продавать его надо не как у всех. Первое это имя. Всякому зелью — своё имя, и чтоб на языке каталось. «Настой дубовый» — тьфу, забыл через шаг. А вот, скажем… — он пощёлкал пальцами, — «Зубная тишина»! А? Купила баба «тишину» — и всей улице расскажет, что купила!

— Балаболка, — сказал Грек, но писало, я заметил, потянул к дощечке.

— Второе — склянка! Зелье никто не видит, батюшка, зелье в брюхе. А склянку — видят! Склянка на полке стоит, к куме приходят — а она сто-ит!.. Значит, для рядов — склянка дорогая, стеклянная, с воском, с печатью. Чтоб её выкинуть жалко было!

— А для бедных улиц — глина простая, — сказал я. — И цена в медяк.

Радко поперхнулся на всём скаку.

— Это… как это — в медяк? — Он поглядел на меня с искренним страданием. — Батюшка. Побойся. Зубная-то — да её ж по гривне брать будут! По гривне, и в очередь встанут! А ты — медяк…

— В рядах — по гривне. Богатым, в стекле, с печатью. А на посаде — то же зелье, в глине, за медяк. — Я поглядел на него. — Себе в убыток. А убыток кроет боярина гривна.

В башне стало тихо. Радко открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Грека — Грек пожал плечами: сам, мол, с ним разбирайся, я его давно бросил понимать.

— Поперёк всякого торга… — начал Радко жалобно.

— Голова. — Бес подал голос со своего сундука, и голос был серьёзный. — А ведь я, кажись, понял… Бедный мужик медяк заплатит — а помнить будет год. И детям расскажет. И как ты кликнешь — он придёт. Так?

— Так, Бес.

— Во! — Гнус аж подпрыгнул. — А я по-своему скажу, по-простому! Вот про кабатчика мне сказывали — первую чарку задаром наливал. Задаром, понял⁈ Все думали — дурак. А