Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

На столе гора рапортов подпирала старый монитор с толстой задницей, рядом стояла кружка с чайным налётом в палец толщиной и пепельница, полная до краёв. Пахло дешёвыми сигаретами, драпом и тем особым воздухом, который бывает в комнатах, где двадцать лет никто не открывал окно из принципа.

За столом сидел майор Гущин. Китель расстёгнут до третьей пуговицы, щёки обвисли, под глазами мешки, в которых можно хранить картошку на зиму. Он поднял на нас взгляд человека, который очень надеялся, что стук ему приснился.

— Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он посмотрел на меня секунды две, потом что-то щёлкнуло за усталыми глазами.

— Кротов. Студент-кассир. — Голос у него был как гравий под колёсами. — Здравствуй. Чего пришёл?

Особого восторга в приветствии я не услышал, но и оружие он не достал, так что стартовали мы неплохо.

Затем взгляд майора скользнул за моё плечо, и щёки обвисли ещё сильнее. Он пересчитал нас, как пересчитывают пустые бутылки в конце вечера.

— Это что за делегация? Ты ко мне на экскурсию группу свою привёл?

— Друзья.

— У меня тут кабинет четыре квадрата и один стул для посетителей. Сколько вас, четверо? Кто-то будет стоять в сейфе.

Лера кивнула ему коротко и вежливо, тем самым кивком, которым она здоровается с преподавателями, чтобы те сразу понимали: она умнее их, но не станет этим пользоваться сегодня. Стас сказал «здрасьте, начальник» и полез глазами по стенам. На Стасе взгляд Гущина задержался чуть дольше, чем на Лере, и вроде бы майор даже собрался что-то сказать, но передумал.

Потом он посмотрел на Фину.

И вот здесь взгляд остановился. Не на секунду, не на две. Гущин смотрел на неё так, как смотрят на квитанцию с незнакомой суммой: без страха, но со внимательным нежеланием понимать. Кепка сидела на ней глубоко, толстовка висела до середины бедра, швабра стояла у плеча. Со стороны вроде бы ничего, обычная девчонка после смены в ларьке.

Фина под этим взглядом смутилась. И сделала единственное, что умела делать, когда становилось неловко. Опустила швабру на казённый линолеум и повела её восьмёркой. Тряпка прошла возле ножки стола, обогнула стул, вернулась. Вторая восьмёрка вышла ещё чище первой.

Лера положила руку ей на плечо и мягко забрала черенок. Фина посмотрела на неё, потом на пол, где осталась одна чистая дорожка посреди серой грязи, и виновато замерла.

Гущин наблюдал за этим молча. Затем взял со стола степлер и прошил им какие-то две бумажки, не глядя, привычным движением человека, который скрепляет судьбы по двадцать штук в час.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай, Кротов. Только коротко. У меня гражданка Быкова в двенадцать со своим соседом-перфоратором.

Я рассказал коротко. Вышла к магазину, ночью, в дождь, ничего не помнит, не говорит, документов нет. Приютили, накормили, дали работу и жилье, чтобы под ногами не путалась. Хотим найти родных. Может, кто-то ищет. Просим пробить по базам.

Про краба, Терминал, инвентарный номер и Пастуха я аккуратно не упомянул. Гущин слушал, перекладывая рапорты из левой стопки в правую и обратно. За всё время он ни разу не посмотрел на меня прямо, только на бумаги, и от этого казалось, что он не слушает вовсе.

Я знал этот приём. Так слушают преподы, когда студент объясняет, почему просрочка не просрочка… в смысле зачетка не зачетка… короче, вы поняли.

— Всё? — спросил он, когда я замолчал.

— Всё.

Он положил степлер, откинулся на спинку стула, и стул хрустнул так, будто подписывал акт о своём списании. Майор потёр переносицу двумя пальцами, долго, с чувством.

— Кротов. Ты мне кого привёл?

— Девушку.

— Ты мне привёл неизвестную гражданку. Паспорта нет, речи нет, фамилии нет. Ты думаешь, я сейчас в компьютере кнопочку нажму, и он мне выдаст её страницу «ВКонтакте» с адресом мамы?

— Ну, я надеялся на что-то вроде того.

— Нет, студент. — Он вздохнул так, что обогреватель на секунду затих из уважения. — По инструкции я сейчас беру телефон и вызываю спецбригаду. Санитары пакуют её и везут в дурдом. Там ей сразу колют успокоительное, потому что немая девка с чужой шваброй у них по регламенту считается буйной. Потом к ней приходим мы, катаем пальчики. Если пальчиков в базе нет — а их там не будет, ставлю зарплату — она зависает в закрытом отделении. Знаешь, кто там лежит?

— Один дед, который уверен, что он Гагарин?

— Это если повезет, Кротов. Это если сильно повезет. И вот сидит она там месяц, два, полгода, пока мы шлём бумажки по всей стране. А когда станет ясно, что она глухарь, соцзащита признает её овощем, оформит инвалидность и сплавит в ПНИ — психоневрологический интернат. Знаешь, что такое ПНИ? Это билет в один конец до самой крышки гроба. Ты этого хочешь для девочки?

Он говорил ровно, без нажима, как читают правила техники безопасности перед сменой. И от этого становилось хуже, потому что каждое слово было правдой, а правда в его исполнении звучала как прогноз погоды на неделю: без вариантов.

Я представил Фину в стационаре. Представил, как ей делают укол, а она смотрит на санитара своими чистыми глазами, потом смотрит на решётку, потом решает, что решётка мешает Денису, и разгибает её как проволоку. Дальше картинка тонула в бумажной волоките, которой Гущин боялся больше любых монстров, и, честно говоря, я начинал его понимать.

— Не хочу, — сказал я.

Он кивнул с удовлетворением фокусника, у которого карта пришла в нужный карман.

— Вот и я думаю, не хочу. Давайте так. — Он взял чистый лист, посмотрел на него и убрал обратно, будто даже мысль о протоколе была ему противна. — Предположим, это твоя троюродная сестра. Из Сызрани.

— Почему из Сызрани?

— Потому что я там ни разу не был и не собираюсь. Приехала в гости, на вокзале у неё украли сумку с документами, она на нервной почве онемела. Бывает. У меня в практике мужик от кражи велосипеда заикаться начал, а тут целая сумка. Заявление о краже я у тебя принимать не буду, потому что висяк по вокзалу мне статистику портит, а вокзал вообще